Crying Shame

      Томас стоял в холле целую бесконечность. Он поправил ливрею и продолжил бесцельно смотреть перед собой в темную глубину коридора. Годы назад он швырнул ее через плечо на кресло. Кажется, вечность после того, как он поцеловал Филиппа — и его губы, его пальцы, ощущение тепла чужой кожи, все это переполняло его эмоциями (не любовью, говорил себе Томас, не так, если бы он задыхался от этого слова ночами и не рисковал своей работой и свободой, чтобы быть с ним, конечно же не так), расцветавшими в его груди при мысли о возможной новой жизни.       И вот теперь все это рухнуло, развалилось как старый камень, дрожащий и покрытый грязью, вынужденный внезапно растрескаться и обвалиться кусками известняка на землю.       Одна ласточка весны не делает.       (Но их было больше, правда ведь? Все, что случилось, было наполнено исступленным восторгом, приправленным опасностью: украденные взгляды в бальном зале, украденные поцелуи в темных углах, шепот и смешки поздней ночью, доверенные секреты и планы, и письма после: с обещаниями повторения).       Борьба за горящие конверты казалась сном. Руки Томаса налились тяжестью, а воздух был слишком плотным и не давал сделать и шага. В итоге, бумага съеживалась и чернела в огне, а Филипп что-то шипел на ухо, так что он бросился вон, пытаясь выглядеть сильным, но после часто моргал, стоя в темном коридоре.       Спустя какое-то время он все же медленно поднялся к себе на мансарду. С каждым шагом его горло сдавливало все сильнее, и к тому моменту, как он достиг двери, слезы уже катились по его лицу. Когда он открыл ее, нижняя губа задрожала, а когда захлопнул (очень тихо, понимая, что может лишь мечтать об уединении с такими бумажными стенами и Уильямом и мистером Карсоном за ними), то не смог сдержать сдавленных всхлипов. Он упал лицом на кровать, на что металлический каркас отозвался протестующим скрипом, и открыл рот в беззвучном рыдании.       Как он мог быть так глуп?       Почему он позволил себе так чертовски ошибаться?       Он пытался — он действительно так долго и так сильно пытался избавиться от этих чувств, посмотреть на женщину и почувствовать к ней что-то большее, чем безразличие. Но это никогда не срабатывало. Всегда появлялся какой-нибудь парень, один вид которого заставлял желудок Томаса переворачиваться.       Когда он впервые увидел Герцога, он сразу же понял, что это за мужчина, и его сердце гулко забилось у самого горла. Он представил, каковы на вкус его губы, как выглядит его член, и все это пока он стоял ровно и неподвижно, удерживая поднос в одной руке. Он ухватился за возможность прислуживать ему, и в ответ был вознагражден легким и бесстыдным флиртом, а затем и поцелуем (а затем минетом, а затем целым летом, полным секса и обещаний).       В конце концов Томас влюбился. Как бы он не старался это отрицать, отрицать было невозможно. Он бросал на Филиппа застенчивый взгляды, пока тот не видит и тут же быстро отворачивался, чтобы скрыть свою глупую, чересчур слащавую улыбку. Филипп целовал каждый дюйм его тела, шепча, как он прекрасен, читал ему стихи из книг с позолоченными обрезами. Томас приучил себя вставать на час раньше других слуг, и мог проводить всю ночь, свернувшись в чужих объятьях. Филипп звал его «дорогой», а Томас — «любовь моя», и все это было настолько прекрасно, что в последнее утро, одевая его, Томас уткнулся тому в плечо, изо всех сил стараясь не расплакаться. Филипп легонько погладил его затылок, там, где волосы не были жесткими от помады и прошептал: я знаю, мой дорогой, тише, мы будем переписываться. Я буду писать тебе каждый день и скоро увезу тебя из Грэнтома навсегда.       И все же, видимо даже несколько ласточек не делают весны.       Томас жалел, что не плюнул ему в лицо каждый раз, когда мог.       Но, по правде говоря, он и не хотел, и это было самым худшим. Его плечи сотрясались от рыданий. Каким же влюбленным дураком он был.       — Полный… беспросветный идиот, — бормотал он сквозь стиснутые зубы. Он перевернулся на спину и вытер глаза рукавом. Какая разница, испортит ли он свою ливрею? Испачкает и сморщит до неузнаваемости? Ведь он не собирался становиться камердинером. Он вообще вряд ли станет кем-то большим, чем простой лакей, которого презирают внизу и не доверяют наверху. Но это неважно. Абсолютно неважно. Видимо, такова его судьба — быть одиноким аморальным дураком.       — Томас, — из-за двери донесся мягкий голос Уильяма.       Черт. Черт, черт, черт. Конечно он слышал его жалкие рыдания, их кровати стояли по разные стороны стены.       Томас быстро сел и грубо огрызнулся:       — Чего ты хочешь?       — Я… могу войти?       — Нет! Возвращайся к себе.       — Я просто хочу убедиться, что ты в порядке.       Томас взорвался. Его ненависть нашла новую цель. Он встал и распахнул дверь достаточно широко, чтобы прошипеть:       — Я в полном порядке. Теперь ты доволен? Хватит для сплетен за завтраком? Может быть, если расскажешь Дейзи, как я жалок, то она окончательно втрескается в тебя.       Уильям нахмурился:       — Это не то, что я хотел услышать, и ты это прекрасно знаешь.       — Правда? — прорычал Томас.       Уильям выпрямился и расправил плечи, показывая полную уверенность, что заставило Томаса усмехнуться.       — Если хочешь, — сказал он, — я могу вернуться к себе и дальше слушать через стену, как ты плачешь. И когда завтра мистер Карсон спросит меня, почему ты так сердит и расстроен, я скажу правду. Либо ты можешь перестать наконец притворяться, что никто в этом доме не заботится о тебе и впустить меня.       Томас выгнул бровь. Уильям никогда не был настолько настойчивым, по крайней мере с ним. Ему хотелось крикнуть «Убирайся!» и захлопнуть дверь, но он не мог (не мог делать все, что захочется в Даунтоне, не получив при этом выговор от мистера Карсона). Кроме того, с покрасневшими глазами и лицом, залитым слезами, он едва ли мог стоять.       — Хорошо. Заходи послушать мою жалкую историю, раз тебе так хочется. Оставив дверь приоткрытой, он вернулся к кровати, теперь не забывая снять ливрею и галстук. Уильям закрыл дверь, а затем, к удивлению Томаса, аккуратно повесил его одежду на стул, что тот решил проигнорировать.       — Что ты делал наверху так поздно? — начал Уильям.       — Почему ты думаешь, что я прохлаждался? Я был очень занят.       Уильям вздохнул. Вся эта затея начала становиться куда более проблематичной, чем он думал.       — Ты так и не вернулся после того, как закончил с Герцогом.       — Да.       Повисла долгая тишина, однако Уильям не растерял своей решительности. Томас, в надежде наконец избавиться от него, добавил:       — Герцог тот еще придурок.       — Я так и думал. Мне не понравилось, как он обращался с леди Мэри.       Томас с горечью коротко рассмеялся:       — Он хотел только ее денег. Его состояние полностью разрушено.       — Откуда ты взял?       — Он мне сказал.       Глаза Уильяма удивленно расширились. Томас пожалел, что не соврал, будто подслушал это предположение. Он совершенно не хотел вспоминать об их последнем разговоре с Филиппом. Не хотел думать, как этот разговор закончился его поцелуем (или как Филипп оттолкнул его, однако позволил погладить его волосы, поставившись под мимолетное прикосновение). Особенно он не хотел думать о сожженных письмах — он читал их каждую ночь, поглаживая кончиками пальцев подпись Филиппа, представляя, как тот целует каждый конверт перед отправкой, и прижимая его к губам в том же месте.       Томас опустил голову, чтобы скрыть снова выступившие слезы.       — Что еще сказал Герцог? — осторожно спросил Уильям.       «Что он любил меня», — подумал Томас. Он говорил это так много раз, но видимо это никогда не было правдой.       Он покачал головой:       — Я не могу тебе сказать.       Уильям осторожно придвинулся ближе и похлопал Томаса по плечу.       — Я думаю, я понимаю. Но с тобой все будет в порядке? Он же не собирается делать что-то еще, правда?       Томас почти гордился тем, что Уильям понял — чтобы расстроить Томаса должно было случиться что-то гораздо серьезнее критики его работы. Его репутация подхалима давала ему возможность быть отчужденным и скрытным, чему сейчас он был очень рад.       — Нет, этот ублюдок уезжает завтра, и я надеюсь, что мы больше не увидимся.       — Понятно. Ээ, это… хорошо? В смысле, ты больше не будешь волноваться или… расстраиваться.       — Нет, — Томас снова вытер глаза. — Теперь я в порядке.       После объяснений он внезапно почувствовал себя таким уставшим, что хотел только одного — чтобы Уильям ушел.       Тот кивнул и направился к двери.       — Прости, что разбудил тебя, — тихо и смущенно проговорил Томас.       Уильям пожал плечами:       — Ничего страшного. Спокойной ночи.       Томас лег и уставился на комод, где раньше хранились письма.       — Чертов ублюдок, — прошептал он, прежде чем перевернуться на другой бок и уснуть.