Crying Shame

      Томас видел кровь и раньше. Видел ее струи и капли, когда хулиганил в детстве, видел в воспаленных красных царапинах, когда отцовский инструмент скользнул по запястью в мастерской, видел в мелких набухших капельках, когда укалывался стеклом или иглой, будучи слугой. Но это все было мелочью по сравнению с войной. До нее он никогда не видел кровь, смешанную с грязью, превращенную в темную неестественную жижу. Не видел, как она бьет фонтаном из пробитой груди, когда пуля прошивает легкое, как взлетает в небо вместе с только что оторванной конечностью.       Он смотрел, как кровь стекает по его простреленному запястью, прижатому к груди, как рубашка пропитывается алым, и еще никогда в жизни не был так рад ей.       В госпитале кровь казалась не такой страшной. Она лишь медленно просачивалась сквозь бинты. Она больше не пропитывала всю его одежду, не забивалась под ногти. Он с радостью понимал, что больше не увидит тех кровавых рек.       Хотя они были скорее лужами, чем реками.       Томас, моя и вычищая пол, все еще слышал, как на него капля за каплей вытекает жизнь Эдварда. Сестры уже унесли его и убрали матрас, но Томас до сих пор слышал. До сих пор видел, какой бледной была кожа Эдварда (его губы посинели. Томас представлял, насколько они, должно быть, были холодными в конце, и отчаянно желал оказаться здесь раньше, чтобы удержать его. Чтобы остановить.) Как долго бы Томас ни тер поверхность, он все равно мог видеть ржавчину в щелях плитки, видеть лужу крови, такой красной, такой отчетливо-сияющей в свете ламп. Он остановился только тогда, когда его плечи начали болеть слишком сильно.       Стояла глубокая ночь, и госпиталь погрузился в тишину, особенно в том коридоре, где сидел Томас, вдалеке от храпящих офицеров.       Он не мог думать и лишь тупо пялился в противоположную стену. Положив руки на бедра, он почувствовал тепло пальцев и вспомнил, как Эдвард прикасался к нему, как Томас сжимал его руку в ответ, ощущение теплой кожи и веснушек под его пальцами.       Он помнил все их разговоры, будь то пара слов, пока он менял повязки или гораздо больше, когда он читал приходящие письма. Он помнил, как Эдвард просыпался от кошмаров по ночам в смены Томаса, и тогда он сидел с ним, держа за руку, убеждая, что все уже позади.       — Но самое ужасное, — Эдвард отчаянно выдохнул. — Как бы сны не пугали меня, в них я по-прежнему могу видеть. Я просыпаюсь и распахиваю мои глаза, но это не помогает. Вот что хуже любого кошмара.       Томас сжал его руку:       — Это лишь отличие, вот и все. Ты справишься, я знаю, что справишься.       — Моя жизнь никогда не будет прежней.       — Как и у всех нас. Эта война изменила весь мир. Он больше не будет таким, как раньше, но это не значит, что он стал хуже.       Эдвард накрыл их сплетенные руки другой ладонью:       — Ты так добр ко мне. Я не знаю, как бы я жил, если бы не ты.       Томас часто думал об этих словах. Он думал о десятках способов, которыми мог быть стать камердинером Эдварда после войны. Он мог бы помогать ему с вещами, которые были до сих пор трудны для него, сопровождать его в новых местах, чтобы тот не чувствовал себя потерянным, и постоянно быть рядом, что он не был одинок. Он надеялся (в своих мечтах, в момент между сном и явью каждую ночь), что их общение может перерасти во что-то большее. Он заботился об Эдварде, и чувствовал, что тот тоже заботиться о нем в ответ. Он мог бы помочь надеть ему пальто и получить поцелуй в щеку, они могли прогуливаться по саду рука в руке, обмениваясь поцелуями, он мог бы беспристрастно раздеть его, а потом мягко толкнуть на кровать.       Его жизнь после войны могла бы быть совершенно другой. Никаких больше попыток сохранить свое положения, преодолевая предрассудки, никакого прислуживания людям, которые ему безразличны, никаких одиноких ночей, наполненных желанием иметь хоть кого-то в этой жизни.       И за одну ночь все это рухнуло. Его надежды отражались в красной глади, которую он спешил убрать.       Сидя в одиночестве, Томас думал о том, как колотилось сердце Эдварда, когда он крал бритву. Как он закусил нижнюю губу, когда сделал первый порез. Как упал на подушку, а слезы катились по покрытой шрамами щеке, пока матрас пропитывался кровью. Он гадал, какими были его последние слова, его мысли.       Плечи Томаса затряслись, и в конце концов он глубоко вдохнул и позволил себе заплакать. Он плакал по Эдварду, по себе, по крови, в которой до сих пор были его руки. Он плакал до тех пор, пока не услышал приближающееся постукивание каблуков медсестры.       Он попытался дышать ровнее.       — Черт, — пробормотал он, вытирая лицо подрагивающими руками. Отчаянно хотелось закурить.       — Капрал Барроу?       Томас поднял голову:       — Ле… Сестра Кроули, — он встал. — Я шел за бинтами. Извините, — он попытался проскользнуть мимо, низко склонив голову, но Сибилл осторожно положила ему руку на плечо.       — Томас, посидите со мной. Пожалуйста?       Томас колебался секунду, но все же кивнул и сел обратно на скамейку рядом с Сибилл. Она тоже села, но не прямо, как ожидал Томас, а так же как и он — сгорбившись.       — Майор Кларкос должен выслушать нас.       — Да, черт возьми, — ругательство вырвалось прежде, чем Томас успел это осознать.       Сибилл тихо рассмеялась. Томас восхищался ей. Он не ожидал от семьи Кроули большего, чем глупых званых вечеров для генералов и пустых слов о том, какой трагедией было все случившееся. Мэтью тоже заслужил уважение, сражаясь вместе со своими людьми на передовой. Томас слышал, что тот был хорошим командующим, честным и прямым. Он никогда не давал ложной надежды, но и не позволял падать духом. И теперь Сибилл стала медсестрой — умелой и совершенно не брезгливой. Томас был удивлен, но потом, подумав об этом, он понял, что Сибилл всегда была такой. У нее было самое большое сердце из всех них.       — Я буду скучать по нему.       Томас почувствовал, что в горле снова образуется комок и смог только кивнуть.       — Вы были близки, да? Я думаю, это было прекрасно. Он никогда не выглядел таким живым, как когда я говорила, что вы скоро придете. Он расспрашивал о внешности всех сестер, но только о тебе хотел знать каждую деталь.       Томас приглушенно застонал и задержал дыхание, чтобы не разрыдаться.       — Я думала… это глупо, но я подумала, как после его выздоровления мы напишем ему, и я придумаю что-нибудь, чтобы прикрыть тебя и ты смог съездить навестить его.       — Вы бы правда так поступили?       — Да. Мне очень нравился лейтенант Куртни, но я видела, что именно у вас с ним была настоящая связь.       — Я… я думал, что после войны я мог бы быть его камердинером. И… и… — Сибилл утешающе погладила его плечо. — Теперь это все равно неважно.       — Мне так жаль, Томас, — прошептала она. Они просидели в тишине следующие полчаса, находя утешение в дыхании друг друга, в этом свидетельстве жизни.