Crying Shame

      Томас вызвался помочь Джимми спустить сумку с его вещами из комнаты. Джимми неловко и натянуто пробормотал «это не обязательно», но Томас лишь быстро, ужасно фальшиво улыбнулся и настоял на своем. Он не мог прикоснуться к Джимми. Но мог крепко сжимать дверную ручку, чтобы ладонь не дрожала так предательски.       Они не разговаривали, пока спускались с лестницы. Томасу хотелось кричать. Невероятная цепочка событий — сумасшедшая похотливая вдова, внезапный пожар, девушка в беде, не тот мужчина открывает дверь — и вот Джимми уволен. Томас не хотел, но постоянно думал о том, что было бы если Джимми остался бы в коридоре, если бы Томас отговорил его, если (только если бы!) Джимми любил его — тогда он бы накрывал сейчас завтрак. Однако вместо этого он надел свой твидовый костюм и плоскую кепку, которые Томасу внезапно захотелось сорвать (и не в том смысле, что он представлял обычно).       Миссис Хьюз остановила их на лестничной площадке, чтобы попрощаться. Томасу потребовалось время, чтобы осознать, что Джимми никогда больше не будет на этом самом месте. Солнце в зале для слуг больше никогда не позолотит его волосы, он никогда не будет стоять, вытянувшись и пытаясь казаться выше, прислуживая за ужином, мансарда больше не услышит его заплетающихся шагов, пока он, усталый и раздраженный, шел в ванную. И Томас никогда не сможет заполнить дыру в сердце, что Джимми оставил.       На улице ждал экипаж. Томас сказал, и его голос едва не сломался, что они могли бы переписываться. (Пожалуйста, пожалуйста, Джимми, пожалуйста, пиши мне, пожалуйста, позволь мне оставить хоть что-то от тебя, позволь изредка смотреть на твой корявый почерк, просто позволь, не давай мне потерять тебя, не теперь, когда любовь к тебе ранит так сильно).       Но Джимми всего лишь дал пустое обещание и протянул руку. Томас пожал ее, почувствовал, какими теплыми были его пальцы, какой мягкой была его кожа. Он никогда раньше не прикасался к его рукам. Хотелось, чтобы это не был только первый и сразу же последний раз. Чтобы так много вещей в его жизни никогда не случались.       Но рука выскользнула, и сам Джимми выскользнул из жизни Томаса. Он смотрел, как экипаж уезжает. Глаза застилали слезы, а горло сжималось от проглоченных рыданий. Он отошел к кухонной стене, где они с Джимми обычно курили. Он был в полном одиночестве, а потому позволил себе плакать, больше не притворяясь сильным.       Если бы (только если) это не было так неправильно — то было бы не так больно. Если бы (только если) он был бы уже сломан — не было бы так больно, когда тебя ломают вновь и вновь.