Crying Shame

      Томас был на корабле до этого всего один раз — во время войны, когда они пересекали пролив. Это было ужасно — он выкурил целую пачку сигарет, пытаясь успокоить свои дрожащие руки, пока люди вокруг что-то кричали и оружие колотилось о железные борта корабля. Каждый звук заставлял его вздрагивать, также как и других новобранцев рядом с ним. Он чувствовал себя больным, но скорее из-за нервов, а не от качки судна.       Конечно, на том корабле он провел всего пару часов, прежде чем они высадились на твердой земле. Теперь он был на пароходе с Его Светлостью уже три дня, и предстояло еще четыре или пять. Томас подумал, что он сбросит фунтов двадцать, до того, как они достигнут Америки.       В начале корабль не показался чем-то плохим. Потребовался целый день, чтобы привыкнуть к едва заметной качке, которая то и дело заставляла его натыкаться на стены, но потом он приспособился. Корабль был таким огромным, что обычные волны на нем едва ощущались. Но все же сон в такой обстановке делал его больным, и пришлось отказываться от завтраков. Сейчас Томасу казалось, что в его желудке вообще не осталось еды.       Бушевал шторм. Не слишком серьезный, не такой, чтобы представлять реальную опасность, однако судно раскачивалось все сильнее и сильнее. Лорд Грэнтэм тоже был непривычно бледен, когда Томас помогал ему переодеться на ночь. Но Томасу было намного хуже. Он не мог спать из-за бурления в желудке и вскакивал каждые десять минут в своей крохотной каюте.       На корабле была всего одна ванная для мужского персонала, так что в четвертый раз вываливаясь оттуда (вытирая рот тыльной стороной ладони), он чуть не налетел на мужчину в зеленой пижаме.       — Простите, — произнес Томас, и движение горла снова заставило его почувствовать рвотные позывы.       — Потише можно? — мужчина говорил с американским акцентом. — Мы все слышали тебя. Запрись у себя в комнате, вместо того чтобы заставлять нас слушать.       Зеленое лицо Томаса порозовело. Он пробормотал извинения и побрел прочь, но не к себе в комнату. Он делил ее с еще одним слугой и был уверен, что тот тоже не захочет слышать это. Однажды он уже пожаловался на то, что Томас слишком громко хлопнул дверью.       Вместо этого Томас вышел на палубу, думая, что свежий воздух может помочь. Что было абсолютно неверно — качка только усилилась. Томас едва не упал за борт, пока его рвало в мутные пенные волны. Мышцы живота болели, горло саднило и пересохло, и он все еще чувствовал подкатывающую тошноту. В последний раз его вырвало желчью, и теперь концентрированная кислота жгла рот и горло. Ему не было так плохо с того раза в детстве, когда он заболел кишечным гриппом.       Он подумал, что предстоит долгая ночь, поэтому он сел прямо на мокрую палубу, прислонившись спиной к ограждению. Дождь кончился, но ветер свирепствовал, как и прежде. Ему хотелось, чтобы сейчас с ним был кто-нибудь. В детстве, когда он болел, мама всегда сидела у его кровати, гладя по волосам, кормя бульоном и рассказывая истории, пока он засыпал. Сейчас ему нестерпимо хотелось хотя бы немного утешения на этом ужасном корабле посреди шторма.       Прошло полчаса, его волосы и пижама намокли от брызг. Боль в животе не утихала, и Томас внезапно почувствовал себя таким жалким, больным и уставшим, что позволил себе расплакаться. Осталось всего четыре дня, говорил он себе. А потом ты будешь в Америке, в Нью-Йорке, где все такое современное и новое, и невероятное. Правда потом придется опять проделать этот путь назад. И страдать еще неделю. А что если будет еще один шторм? Хуже этого или длиннее. Томас всхлипнул.       — Все хорошо, сэр? — позвал голос. Томас повернул голову и прищурился от света лампы, падающего ему на лицо.       — Отлично, — сказал он хрипло. Он попытался подняться, но ноги были слишком слабы, чтобы удержать его.       Стюард присел перед ним. — Жестковато сегодня.       Томас не ответил. Разумеется, это был тот красавчик, с которым он пытался перекинуться парой слов последние несколько дней. Хотелось, чтобы шальная волна захлестнула и унесла его отсюда.       — Оно успокоится через пару часов. И остаток путешествия тоже должен пройти гладко.       — Конечно. Спасибо.       Стюард глянул за борт, а потом его зеленые глаза снова сфокусировались на Томасе: — Я могу отвести тебя обратно в свою каюту, если хочешь. Или могу сделать тебе имбирного чая… если придешь в мою.       Томас внимательно разглядывал его — он не хотел снова допустить ошибку. Но юноша только легко улыбнулся и взял Томаса за руку, чтобы помочь подняться.       — Так что?       Томас прочистил горло:       — Мне бы не помешал чай. Чтобы успокоить желудок.       — И согреть тебя. Ты холодный как ледышка, — стюард (— Алан, — представился тот) не отпускал руку Томаса всю дорогу до его каюты.       — Входи, — сказал он и открыл маленькую комнатку. — Тебе нужно просушить одежду. Я дам тебе что-нибудь свое.       — Ты уверен?       — Конечно.       Алан порылся в своем шкафу и протянул Томасу пижаму, подойдя непозволительно близко. Томас сглотнул. Он не думал, что ошибся, но все же не хотел делать первый шаг.       — Я не против, — сказал он низким голосом, — тебе нужно согреться, и я здесь для этого. Он потянулся, чтобы поцеловать Томаса, но тот отстранился. В конце концов, его рвало всю ночь и вряд ли это было бы приятным.       — Я был болен, — прошептал он в оправдание.       Алан кивнул и начал покрывать поцелуями его шею, и его губы чувствовались такими обжигающе-горячими на холодной и мокрой коже Томаса. Его руки добрались до пуговиц пижамной рубашки и принялись расстегивать ее. Когда с этим было покончено, Алан поцеловал каждый дюйм открывшейся груди.       — Я думаю, — сказал он, — сегодня ты слишком болен для чего-то большего, чем чай. Но… — он поцеловал Томаса в щеку, потом в челюсть и за ухом, — завтра ночью должно быть гораздо спокойнее.       — Боже, — едва слышно прошептал Томас.       Алан помог снять ему оставшуюся сырую одежду, продолжая при этом беспрестанно целовать каждый попавшейся кусочек кожи — шея, грудь, костяшки пальцев, все что угодно. В конце концов Томас оказался уложен на койку Алана, пока тот занимался чаем.       — Держи, — нежно сказал он, и они молча прихлебывали из чашек следующие несколько минут, тесно прижавшись друг к другу на узкой кровати.       — Мне нужно будет уйти до рассвета, — с сожалением сказал Томас. Желудок наконец успокоился, и хотя все еще немного тревожил его, это было гораздо лучше, чем несколько часов назад.       Алан кивнул:       — Конечно. Но ты же можешь уделить мне еще часик, правда?       Томас кивнул в ответ, и провел следующий час в блаженной дреме, крепко прижатый к чужому сонному телу, пока нежные руки, едва касаясь, гладили его волосы.