Пушистость

Том кусает Марко за губы. Хищно, больно, как в последний раз — и зализывает языком его ранки — целует, будто Диаз и не Диаз вовсе, так, истончающаяся картинка, мираж, теряющийся в бредовом сне. Марко же хватает Люсайтора за плечи, сжимает легко, почти не ощутимо, будто белые, хрупкие птичьи косточки, что нажмёшь лишний раз — и сломается, рассыпется песком по ладони. Но кости Тома не ломаются так просто, истончаются бесконечной погоней и холодом, но не ломаются — слишком стары они для того, чтобы сломаться — только в пыль рассыпятся, когда время прийдёт. А пока Том кусает Марко губы и развязывает лёгкий узел шарфа (удавишься ведь, сними, болезный), беспокойно ёрзает на его коленях. Когда Диаз поглаживает бёдра любовника, нежно и невесомо касается тонкокостного тела под грубой рубахой, Люсайтор всё фыркает: он не статуэтка фарфоровая, не слепой котёнок, но забота Марко ему приятна, разливается под кожей пульсирующим теплом и отдаётся во рту приторной горечью. Том сглатывает. Марко лёгким движением, почти естественным для них, задирает рубаху Тому, помогает снять и отбросить в сторону. Пещера тут же поглаживает Люсайтору спину холодными руками и дышит в холку сыростью; путника пробирает дрожь. Марко замечает это раньше, чем Том успевает обхватить себя руками и замёрзнуть: он накрывает теплую спину с россыпью шрамов от кнута и когтей зверей своими большими, изрубленными и мозолистыми руками, прижимает к себе ближе и целует первым; Том едва успевает приоткрыть рот, как снова кусается до крови, она стекает по губам и подбородку (Люсайтор принимается её слизывать, как кот, смерть или шлюха). Марко улыбается сквозь боль, Том всё ёрзает и ёрзает, малахольный, задницей по члену Диаза. Брюки из темной драконовой кожи становятся тесными и жаркими, темной тюрьмой и непреодолимой стеной от наслаждения, тонкого, лёгкого, желанного тела. Женского? Мужского? Неважно. Том не женщина, но желать его Марко не перестает: сбрасывает штаны и подхватывает любовника за узкие, острые, как вороньи крылья, бедра, очаровательные в своей угловатости. Пальцы деревенеют и не гнуться, впиваются ногтями, как плотоядные птицы, в кожу и сухие мышцы, бугристые и сильные. Марко прижимается губами к томовому запястью, слушает, как там бьётся жилка: тук-тук, тук-тук, бешено быстро и сладко до одури, сладко, что язык немеет и тошнит немного (от голода, наверное), что глаза закрываешь, жилку от губ отрывают, а там, в голове, всё стучит — тук-тук — сладко пульс. Том называет Марко извращенцем и самолично скидывает штаны, опускается на колени. Теперь член Диаза оказывается в кольце ловких пальцев — Люсайтор почти любовно гладит его, мурлычет что-то на своём себе под нос — Марко ощущает пушистость в груди. Его искалеченные, грубые пальцы война ищут пушистость в волосах Тома, когда тот берёт член в рот — мохнатость в груди, горячее щекочущее чувство в ногах, сладость под ложечкой, лёгкий шум в голове — и пальцы вплетаются лентами в мелкие розовые прядки, грустно мокрые от сырости и дождя. Том берёт не глубоко: целует головку, как фейри, играет языком и пальцами с уздечкой, оттягивает крайнюю плоть и вылизывает за ней, берёт навершие в рот и смотрит преданно, мокро. В его глазах — пустыня и огонь, жар пылающих костров и ведьм, кричащих о пощаде. Том пахнет пеплом, порохом, горелой плотью. Солью и водой не пахнет, на нём всё сгорает, стоит лишь прикоснуться. Марко сгорает тоже, когда кончает ему на лицо. Том остаётся стоять на коленях неподвижно, его полувставший член бесполезно болтается между жилистых бёдер, узких, угловатых, острых. С лица и волос стекает не особо густая сперма: они с Марко уже трахались десять миль назад, когда их едва не застали пустынные чудовища. Звери без глаз и шерсти. Люсайтор морщится. Марко целует его искривлённые в омерзении губы, в его груди мохнатость и пушистость растёт, щекочет глотку и член. Желудок скручивается в трубочку (от голода, конечно). Том снова кусает Диаза за губы, так же хищно и остро, запуская руки в ёжик темных волос и залезая обратно на колени к попутчику. Любовниками Люсайтор их с Марко не называет. Не может. Руки попутчика-не-любовника грубые, колючие морозом и шершавые наждачкой, но Тому они нравятся. Никакие не нравились, а эти — нравятся. Странно-болезненно нравятся, когда заталкиваются в рыхлую с прошлого раза дырку, когда царапают края шершавыми подушечками пальцев, когда тыкаются слепо в рот и кусаются между зубов остротой грубой кожи. Дырка первые два пальца принимает легко, они помещаются в ней и дарят приятное чувство натяжения. Том слегка двигает бёдрами. Марко ножницами раздвигает пальцы внутри теплого лона, так призывно раскрытого и манящего порочным наслаждением, пока дырка не принимает три пальца, а после короткого, тихого, воздушного стона Тома — четвертый проскальзывает внутрь. Они двигаются неумолимо и заставляют Люсайтора сводить ноги — хочется чего-то большего, и непонятно, раздвинуть ли призывно колени, или прикрыть стыдное местечко руками. Но, Том, пожалуй, слишком поздно: твоя хризантема сорвана безумно давно. Когда член Марко проталкивается в рыхлую дырку, Люсайтор хрипит цветочно, хватается непослушными руками за шею Марко и стоит на дрожащих ногах, живот скручитвает (ясное дело, от голода) в тонкую трубочку, когда твердая плоть полностью проникает в тело. Марко замирает, Том сжимается, время для них останавливается. Первый толчок похож на судорожный вздох. Короткий, слабый, но попадающий в точку — следующие сливаются в непрекращающийся поток грубых ругательств, лёгких, на грани шёпота, укусов за плечи и горячо пульсирующего члена в глубине. Том хочет приложить руку к животу и чувствовать, как толкается жар и пушистость внутри. Марко хватает его за руки, плечи, бедра, натягивает на себя остервенело и нелепо быстро, тихо, как привык; где-то вдалеке кричат птицы и шипят звери. Том молчит, когда Марко всё толкается и толкается, и слышит Люсайтор только тук-тук в своей голове, и сердце, кажется, в такт — тук-тук — в нутро, в сердце, в желания проникает Марко всё сильнее, горячее, так, что глаза закатываются, и Том извивается, обхватывает ногами торс попутчика-не-любовника, кусается и молчит, слёзы закипают в уголках костровых глаз. Марко толкается всё сильнее, сжимает кольцо рук теперь на талии и Том чувствует и слышит — помимо чудовищно громкого тук-тук — как трещат его ребра. От нежности Диаза не осталось и следа. Тома выгибает, раскрывает рот в немом крике и — тук-тук — в груди, в горле, в желудке, в члене, щекочет мохнатая пушистость, когда он кончает — сперма попадает Марко на лицо, стекает по рельефному торсу, Том краем глаза видит, как она ленивыми сгустками ползёт дальше, ниже. Потом кончает Диаз, и мир, горячий, как костры ведьм, меркнет. Они отправляются в путь с рассветом, когда птицы ещё спят, а звери слишком устали для охоты. Пушистость в в груди щекочет сердца попутчиков-не-любовников.