Пушистость

Обшарпанные двери таверны мокрые и сырые. Старые, гнилые и поросшие быльём. Марко открывает их первым, тревожит призраков прошлого; они в панике разлетаются — Том почти их видит, серебрящихся памятью за дверями. В мёртвой таверне пусто, сыро, даже крыс не слыхать — их всех сожрали пустынные чудовища — только вечный цветок на ножке лежит изломанным напоминанием. Пол скрипит, когда по нему проходит Марко, а когда Том — нет. Песок под тяжестью подошвы из кожи монстра древности испуганно разбегается в стороны, пока за окнами завывает ветер. В воздухе сыро и холодно витает смерть, заползает мерзостью под воротник, шуршит там, скользкая и ледяная. Марко и Том устраивают лошадей на ночёвку, прячут их и велят не шуметь. Животные и так это знают, замирают испуганными памятниками самому себе. Только уши ходуном ходят: слушают, боятся. Гнедая лошадка прикусывает Марко куртку, будто прося не уходить. Но Марко уходит, ведомый Томом за руку. На второй этаж они не поднимаются, лестница скрипит и зияет дырой, на глазах тлеет и осыпается трухой. Трапезничают они на полу, расстелив на гнилых досках марков дорожный плащ. Кожаный и плотный, он был смутным воспоминанием о вечерах подле материнской юбки у печи, когда отец приносил дичь — подстреленный заяц смешно смотрел мёртвыми глазами в стену — и маленький Марко бежал к реке. Плащ напоминает о Стар. Том же старается о Стар не думать: он встретился с ней незадолго до её смерти, и лишний раз не вспоминает. Стар звучит как песок. Тому не нравится песок, но нравится Марко. Марко целует его, и Том готов всё ему простить. Призрак Стар, пахнущий спиртом (она видела незримое, и это ранило её), будто серебрится рябью за дверями, подглядывает в щели, как непослушный ребенок. Том целует Марко, чье сердце бьётся всё ещё для покойницы. Стар мертва уже шесть лет, повторяет Том, как мантру, когда его целуют и пушистость растёт изнутри. Она трётся о небо и комом в горле становится, не даёт сказать. Люсайтор может только открывать рот, как рыба — беззвучно и глупо. Марко заполняет изнутри, пульсирует жарко членом — Том чувствует его. Его рыхлая дырка приветливо распахнута, даже не покрасневшая, — может, привыкла уже — внутри тепло и вязко. И немного влажно. Марко любит спускать внутрь, а Том не против — пускай даже тогда сидеть мокро и зудяще — но это приятно. Он думает, что если бы был женщиной, у него был бы ребенок. Может, даже не один — Том не помнит, сколько они уже едут. В пустыне стираются дни. Марко снова ударяет в мягкое нутро членом, Люсайтор прикусывает кожу на шее Диазу. Больно, наверное (клыки у Тома острые). Внутри бьётся горячим, твердым, натягивается струной — щиплет в глазах и под поясницей, сладко немеет в голове. Том прижимается ближе, укладывает голову на плечо и хватает ртом воздух: он ритмично покачивается, отдается толчками в желудок, сердце, голову. Механически стучит пушистостью кровь в висках, перед глазами серебрится удовольствие и призраки прошлого — сухие руки провидецы Стар царапают губы уксусом. Том чувствует, как Марко целовал этими губами её — и хочется плеваться. Призраки серебрятся за дверью, приникнув к стене. Слушают, как живые вместе. Пусть завидуют — упивается мыслью Том. Сладко ноет голова. Легко, почти невесомо, марковы волосы падают на его щёки и Том убирает их, почти невинно и дружески — так, будто между ними нет всех этих месяцев бесконечной дороги в никуда. Том закрывает глаза. Призраки смотрят на живых и отблесками света скрываются за дверными косяками, пока Марко прячет в него свою боль и скорбь. Будь Том женщиной, у него не было бы сына: от густой скорби и ненависти не рождаются дети.