Эчеверия

— Все скейтеры — пидорасы вонючие, — громко заявляет Крош, со стуком бросая доску на пол прихожей. Бараш открывает глаза: пришли гости. — Представляешь, тусуемся себе спокойненько на фонтанах, я тихонечко флипы кручу, Ёжик восторгается. И тут подваливает к нам команда малолеток, все борзые — пиздец, тестостерон прёт, сами как фонтаны; так мол и так, тут мы треним, а вы, мол, уроды пиздокрылые, валите. Я, естественно, возмущаюсь. Они тоже. Я лезу бить морды — они сливаются… — Не сливаются, они тебя раз на раз звали; а ты — на толпу, дурак. — Поправляет его Ёжик. Выползший в коридор Бараш печально смотрит на его обклеенный газетами скейт, который тот аккуратно, боясь лишний раз стукнуть колёсами, складывает поверх крошиного. Когда-то скейт принадлежал Барашу, но был отдарен в связи с травмами. Взрослостью. Отношениями. Старостью. Седыми волосами в бакенбардах, господи. Милый, давай покрасим тебя? — Неважно! Короче, я пру на самого главного, Ёжик — со мной, зачем, спрашивается, надо было рожи уродские снимать — и стримчик в инсту… в итоге их тёлки их оттаскивали, а мы водку купили — и к тебе. Скула у Кроша действительно стёсана; он стягивает с плеч звякающий рюкзак, он тяжело дышит после подъёма по лестнице, он с замаха бросает куртку на диван в комнате и наступает на жёлтые нюшины кеды, расписанные акриловыми бабочками. Намеренно наступает. Наверняка намеренно. — Вы водку купили? Вы? Где это? — неделю назад на улице Ёжику сигарету без доков не стрельнули, Бараш ржал, как Коняш: опознайте автора шутки. — Ну. Не мы. Дядя Педофил купил, не прикапывайся. Гости громят кухню, Крош, шипя, моет раненую в бою голову в раковине, щедро поливая средством для мытья посуды; Ёжик вышвыривает еду из холодильника частично на стол, частично в мусорку. Да ты без меня даже дошик заварить не в состоянии. Ты молоко распаковываешь и сразу с горла пьёшь, а потом на полку ставишь. У тебя даже замороженные пельмени сгниют, когда ты холодильник из розетки выдернешь, чтобы телефон зарядить, а потом три дня назад вставлять не будешь. — Господи, как завоняло. Что это? Где ты это взял? Я выброшу? — Это соус, он так и должен пахнуть, положи; положи, блять, я сказал. Я его с рыбой ем. Потом блюю и снова ем. Вытирающий волосы кухонным полотенцем Крош отвлекается от своего высококультурного дела ради театральных аплодисментов и деловито интересуется: — Ну что? Долго ныть будем? Ручки хочешь показать, поэт? Ручки Бараш гордо демонстрирует, закатывая рукава до локтей: никакого вам селфхарма, господа ревизоры. Да ты ведь шизик. С тобой никто по своей воле не будет. Ты же вечно на таблетках, а если не на таблетках, то выёбываешься, что не на таблетках, режешься и смотришь артхаус. И слушаешь артхаус. И пишешь артхаус. Когда только познакомились с Крошем, он совсем зелёный был и страшно гордился общением; потом увидел шрамы, охуел, начал орать; орал месяца два, бросаясь всеми подворачивавшимися под руку вещами, скидывал ссылки на статьи в стиле «как справиться с депрессией» и мемы про «мой сын режет вены из-за окончания сериала винкс что делать». А потом заразился. Это же заразно, это для всех, как грипп, как многолетняя ветрянка, бесконечный круг чихающих друг на друга идиотов; а Ёжик нам супчики в больничку носить будет, он нормальный. — Итак, план следующий: сначала пьём, потом ты плачешь, потом опять пьём, затем идём орать под окна Нюши, она игнорит, и ты снова плачешь. Читаешь нам стихи, опять пьём. Потом вызываете мне такси и по-товарищески спите под одним одеялом. Красиво? — Ёжик под барабанную кроличью дробь ставит на стол бутылку и сажает на неё маленького киндерсюрпризного гномика. — Ммм, под плесневелую-то колбаску — самое то! — Всю плесень под нож, как мой аппендикс, — и снова прекрасное мясо! — перебивает его Крош, неуверенно поглядывая на Бараша и пытаясь высмотреть улыбку под кудрявой лицевой порослью. — Ты бы побрился, чувак. Тебе сейчас что захочешь без паспорта продадут. Хоть одеколон в ларьке, хоть шоколадку. Бараш скалится ему в ответ, старается одной улыбкой выразить всю свою тоску о вечном и прекрасном, а ещё думает, как здорово было бы, если бы они все были великими литераторами, и потом бы писали об этом вечере в своих мемуарах, как вдохновляюще это было бы, как идейно направленно. Тогда они пили бы не просто так, а под давлением системы, или размышляя о быте простого человека, или хотя бы следуя гедонистической философии. Если поэт пьёт из-за бабы — какой-то он хреновый поэт. Когда подростки пьют — это просто неэтично. — Ёжик, а ты когда-нибудь думал написать мемуары? — шепчет Бараш, но затерявшийся в ванной Крош, оказывается, всё равно слышит. Еже размышляет: — Мемуары: как я сказал подруге матери, что не хочу гладить её собачку. Мемуары: как я стоял в очереди в поликлинику за справкой, что у меня зрение минус шесть, когда оно минус восемь. Мемуары: как мы с Крошем пытались не попиздиться с малолетними гопарями на фонтанах. — Не-не-не. Как мы с ВЕЛИКИМ Крошем ОТПИЗДИЛИ двести малолетних гопарей на фонтанах, — перебивает сам Великий, вытирая руки о камуфляжные штаны. — Ёжик, так твои мемуары никто читать не будет. Попроси Бараша литературным негром поработать — он каждому из гопарей пропишет душещипательно трогательный характер и депрессию. — Я не буду вашим литературным негром. Это вообще расизм. Это расизм? Если выражение сто лет как устоялось — это расизм? — Всё, что угодно — расизм, если это говорить с твоим выражением лица. Даже фразы типа «глазунья нравится мне больше, чем омлет» из твоего рта звучит как приказ всем омлетам к немедленному суициду. Барашик, родненький, ты если вешаться соберёшься — ты пароль с ноута сними, я его приберу по-братски, заколебался с сестрой делить, она мне все рекомендации попортила, да и вообще, взрослый мужик, а живу, как… На слове «мужик» Ёжик начинает невежливо ржать. — А ты заработай, — ехидничает Бараш. — На ноут, на тачку, квартиру в кредит возьми, телек… — И увести у тебя Нюшу, да? Увести её у тебя в Нью-Йорк, как мечтала. Пить с ней и с Ёжиком разноцветные коктейли на берегу океана, обсуждать знаменитостей. — В Нью-Йорке нет океана, вроде. Мы будем зависать в казино. И грабить их. — Нет, дурак, казино — это Сан-Франциско, город в стиле панк. Спорим, он сейчас заплачет? — На что спорим? — Проебу — оплатишь мне партак. А если нет — так и быть, в щёчку поцелую… — Ребят, а вы правда пидоры? — перебивает Бараш. — А то всё что-то про «поцелую» и «в Нью-Йорк поедем». С девушками по ньюйоркам вдвоём так-то ездят. — Это с эскортницами вдвоём, когда ни друзей, ни жены, но чуваки из гольф-клуба не поймут такого. Нюша не доросла пока до эскортницы, ты меня, конечно, извини, но правде нужно смотреть в глаза: макияжа можно и поменьше, а — тут Крош слаженными движениями глаз и рук изображает великанский бюст — побольше! Бараш хватает мокрое полотенце и начинает гоняться за ним по кухне, сшибая табуретки; Великий Крош истошно вопит и по воображаемому телефону вызывает скорую, полицию, МЧС и CSI. Ёжик распахивает окно, по-турецки устраивается на подоконнике и начинает обхлопывать карманы в поисках зажигалки. — Я чейнсмокер. Чейнжсмокер. Я меняю отношение людей к задротам. — важно заявляет он в пустоту. Ты чо думаешь, ты найдёшь кого-то? Кто-то с тобой больше будет носиться, чем я? На тебя только малолетки ведутся, но у них ещё сиськи, руки и мозги не выросли, чтобы твоим заоблачным идеалам соответствовать! Ты сам — ноль без палочки, ты ничтожество, ты до конца жизни будешь друзей и женщин раз в пять лет менять — старые вырастут, и осознают, какое ты чмо. — Так я же не найду никого. Ты себя слушаешь вообще? — Урод! Дрянь! Гандон ебаный! Несколько часов спустя под ритуальные подвывания загуглившего молитву от нечистой силы Ёжика Крош сжигает рыжий Нюшин волос в банке из-под консервов. Чтобы волос лучше горел, его заворачивают в салфетку, а чтобы не спалить хату, банку опускают плавать в кастрюлю с водой. Оставшийся пепел выбрасывается из окна на головы ничего не подозревающих собачников. Распалившийся Крош порывается сжечь и забытую зубную щётку, но Бараш спасает несчастную, трепетно целует в щетинку и ставит на место. Крош сплёвывает в урну. — Неудачник ты. Девушки таких не любят. У тебя образ загадочного и непонятого — наши одноклассницы все текут и познакомить просят — а душа мелочная и легковнушаемая. Ёжик хмурится на «девушках», но в целом согласно кивает и начинает накидывать список, озаглавленный «как стать крутым». Бараш спотыкается об их скейты в прихожей. — Вы не понимаете. Вы ничего не понимаете. Вы так никогда — и никого. А я. Я за ней — с пятого класса. Я за ней — куда угодно. Я курить бросил! — Подкаблучник. — выдыхает в его сторону дым Ёжик, и это слово такое не его, такое крошинское, подцепленное, что даже не обидно. Они с Великим хором скандируют считалочку про «курить плохо, пить плохо, все знают…» — Бараш раздражённо косится на открытое окно: — Вы просто маленькие, ну. Вырастешь — поймёшь! — он чувствует, что язык потихоньку заплетается, и начинает бормотать скороговорки: арт Феррари распиарен по спирали, фееричный гранд Феррари — бренд-фурор, распиаренный Феррари нереален… а ведь это она меня учила, знаете? — Знаем, мы все вместе были, — успокаивает Крош. — Ты жалкий. Ты похож на соседа Гены Букина, а ещё похож на дурачка. — Ёж, а как ты его выдерживаешь? — Меня либо сразу любить, либо сразу убить. Третьего! Не! Дано! Бараш уходит в комнату и ложится на захламлённую кровать. Ёжик зажимает ему нос и осторожно вливает в глотку имбирный сок, у которого срок годности — сегодня; хуже нашатыря. Лучше нашатыря? Слушай, я понимаю, что у тебя какие-то твои чувства нереальные, возвышенные, но мне-то что делать? Я жрать твои чувства буду? Дети мои будут? Ну ты бы хоть работу приличную нашёл. Ты ведь конкурсы свои выигрывал, универ чуть не закончил, ну что за бардак у тебя в жизни? Ещё только в момент появления ребят в квартире на немытых волосах Кроша была обнаружена маленькая зелёная гусеница. Немедленно организовали спасательную операцию по изъятию животного, которое потом выпустили жить на кухонную розу-эчеверию. Эчеверия была нюшиной гордостью и имела свой маленький календарик полива, в котором синей ластиковой печаткой нужно было отмечать непосредственно поливы. Когда Нюша ушла, Бараш злобно проставил печати на каждый день за последние три месяца, и на два месяца вперёд — тоже поставил. Но физически посягнуть на растение не решился, последнюю дату настоящего полива записал в телефоне и в правильный день добросовестно накапал в поддон из пипетки. Гусеница, кажется, никогда раньше с суккулентами не сталкивалась и потому в шоке сворачивается в клубочек на окраине нижнего листа. Ёжик громко сообщает: «Ей там не нравится», и Крош несёт гусеницу во двор, пересадив её на ладонь. В салфетке гусенице бы не понравилось тем более. — Пацаны, вы точно пидоры. Оставшийся в одиночестве Ёжик скукоживается. — А тебе что? Ты бы вот Нюшу на Кроша не променял бы? Или — извините — замечательного во всех отношениях меня? И тут Бараш честно задумывается, пытаясь представить свою жизнь другой — настолько другой. — Мы бы спились. В любом случае. И, ну, дрались бы постоянно. Нюшу вроде как нельзя, даже когда она первая лезет, но другого пацана — нас же, бля, мужиками воспитывали. Ну. Ты понимаешь. Крош сегодня к тем гопарям, например, полез; и если, это, пацан — пацана — то как бы и не семейное насилие получается, потому что слабой стороны якобы нет. — Насилие — это всегда сильный — слабого? А в моральном смысле вопроса? Просто, ты меня извини, но у вас с её стороны абьюзивные отношения. — Почему ты всегда извиняешься; и я сам не понимаю, думаешь? Но она ведь не всегда такая. Она если захочет… она только не хочет никогда. — Мы с Крошем ни разу не дрались, если тебе интересно. Только в шутку, может. Возвращается сам Крош, снова наступает на нюшины кеды. На кухне вытаскивает изо рта лезвие: вроде бы он всегда его там держит, когда выходит один на улицу, чтобы не приставать к прохожим, ну и момент дешёвых эмо-выебонов присутствует, ведь эмо — очень круто. Лезвие он споласкивает водкой в собственной рюмке, а потом выпивает её. — Я думал, дезинфицировать что-то нужно до того, как это что-то в рот тянешь? — ворчит Ёжик и устало пытается выдрать лезвие из чужих рук, Крош неожиданно поддаётся, и лезвие летит в урну. Хорошо так летит, под гнилые яблочные очистки и заплесневелое варенье, чтобы никак нельзя было достать, не запачкавшись. — Я его почти месяц таскал, вообще-то. Это был уникальный эксперимент о воздействии человеческой слюны на нержавеющие металлы, ты только что лишил науку Тони Старка во всём его великолепии. И думаешь, не полезу? А вот и хер тебе, панки грязи не боятся. Но почему-то не лезет. Надо мной бабушка смеётся. Она за моряком замужем была, за гонщиком тоже, от каждого по квартире получила, мать отжигает в своих Сочах с олигархами, а я? А я, Барашик? Я позавчера решала, что мне сделать: счёт за воду оплатить или туфли купить, без которых меня на работу не пустят; твой, между прочим, счёт за воду! Ипотеку он платит — мне в глаза домуправительнице смотреть стыдно. Я из твоей квартиры пулей вылетаю, лишь бы на площадке никого не встретить. Ёжик, забывшись, закуривает прямо за столом. Он недолюбливает всю эту колюще-режущую тему, но обычно стесняется прямо выражать свои эмоции. — А я работу нашёл, — мимоходом хвастается он. — На заводе. Всё как должно было быть, да? Целых три монетки в час и начальник-сука; есть американ дрим, да, а это — рашн. Приходите, парни, на завод, видеоблогинг уже не в моде. Я страшно боюсь, что вот это — всё, и дальше ничего не будет, что я закончу школу, стану начальником цеха каким-нибудь — и всё. — Начальник цеха, Ёж, — это уже, знаешь ли, уровень. Если ты начальник цеха, ты человек. — А ты, Крош, — бездомный человек. А я построю башню Старка. И сам буду Великим. — Барашик, как ты понимаешь, вчера мы смотрели Айронмэна. Очень зашло. Как всегда. Я даже загуглил учебник физики, а Ёжа всё бубнил: «не сработает, не сработает». Вот ты как известный романист скажи: если в научфантастике логические допущения — это же норм? Как будто ваш Кафка — это пиздец про жизнь истории. Известный романист — это Нюшина шутка, которая всё выискивала в ноуте обрывки историй и пыталась объединять их персонажей, чтобы получилась слитная любовная любовь. А когда ты наконец станешь, как Стивен Кинг, я уже подохну от инфаркта на нервной почве. А ты не заметишь, и будешь ходить мимо моего разлагающегося трупа и недоумевать: «откуда у нас в квартире столько мух?» — потому что тебе насрать! — У нас возле дома скейт-парк открыли с поребриками. Скейт-парк. С поребриками. С бордюрами скейт-парк, понимаешь? В первый день трое ёбнулись на моих глазах. Это что за забота такая о молодёжи, я не понял? — Это — лежачий полицейский. — говорит Ёжик, глядя в пол, и как-то сразу становится понятно, что вся крошинская речь — ради этой шутки. А когда ты для меня хоть что-то такое хоть раз делал?! Ну хоть кофе в постель? Бараш почти поливает эчеверию водкой, но в последнюю секунду останавливается. А когда ты мусор выносил в последний раз? Если бы Барашу было немножечко поменьше лет — он бы прямо тут сейчас завыл бы; всё по плану Кроша.