Эчеверия

Дождь в лицо — это хорошо, и артхаусная инди говно музыка — тоже хорошо, вообще всякие непоследовательные аритмичные события: Крош устраивает бардак в жизни, ставит маркеры на «жопки» и банки в холодильнике вверх донышком, монетки на ребро, упорно передвигает мебель в своей комнате дважды в месяц; если курит, то безостановочно меняет марки сигарет, если бросил — тащит в рот всё подряд; следы от зубов на феерии чехлов телефона, на нюшиной косметике, погрызенные игрушки из киндера выстроились в ряд на подоконнике, покусанные пальцы с покусанными кольцами; припарковывать отцовскую тачку полчаса так, чтобы слева и справа оставалось ровно по восемь сантиметров, и вылезать через багажник. Одноклассники Кроша несколько недолюбливают, но Колумбайна не заслужили; в день выпуска он мечтает плюнуть кровью — о, как это пугающе мрачно, о, как его жалеют, а ещё по утрам ранки болят — в лицо «альфе», взять Ёжика за локоть и переехать в Лос-Анджелес. Нюша честно признаётся, что никогда никого кроме себя не красила, но бойко мешает перекись в обрезанной бутылке колы, Бараш недоумевает: мы его в синий красим, это зачем? Никто ничего Барашу не объясняет: Нюша — из гордости, Ёжику посрать, а Крош сам не очень понимает, что там происходить будет. Нюша улыбается вкрадчиво, смотрит, чуть наклонив голову вперёд. — Крошик, Крошик, а знаешь, как тебя ещё красивее сделать? — она говорит это слово — красивее — неправильно, с ударением на последний слог, чтобы намеренно позлить Бараша; тот начинает глухо выть в подушку. — Крошик, давай мы тебе ногти покрасим? У меня лампа есть, неделю продержится, а захочешь — отдерёшь, а? В чёрный — как панк — или в синий под волосы, а хочешь — пальчик так, пальчик сяк. Лицо Ёжика сменяет нечитаемые выражения, и он смотрит прямо сразу в квантовость, а Крош на всякий случай прячет руки подмышки. Перед покраской пришлось раздеться, и он чувствует себя совсем незащищённым без тяжести толстовки на плечах, пока Нюша размашистыми движениями мажет ему широкой кистью голову и временами подпинывает коленом, чтобы не дёргался. Азарт стилиста; и кисть совершает всё более хищные поползновения в сторону Ёжика, у которого уже так замечательно отросли наголо выбритые жёсткие патлы, слиплись салом и поблёскивают: смотри, натурально! Крош думает про Железяку: наверняка скучает по нему в нагрудном кармане куртки, и как замечательно было бы ощутить её прохладную кислинку на языке. Железяка уже состарилась и покрылась не ржавчиной, но пятнами, её поверхность стала шершавой: это лучшее доказательство того, насколько человеческая слюна всё-таки ядовита, и что зубы временами стоит чистить. — Только представь, — продолжает Нюша. — снимаешь ты, например, сториз, где тычешь факом во что-нибудь некошерное, а у тебя — ногти накрашены, как у тиктокеров. А между прочим, мнение тиктокера гораздо важнее мнения обычного человека. И от всего этого тебя отделяет лишь одно «да»! — Нет! — Товарищ милицейский, да она сама вообще блин спасибо должна сказать, товарищ милицейский! Нюша бросает полотенцем в Бараша. Следующие полчаса они играют в Саботёра, и Крош почти начинает чувствовать себя комфортно в образе эксгибициониста. Его запястья кажутся слишком тонкими на фоне рук вообще всех других, и харм бросается в глаза пиздец как, но, кажется, всем глобально насрать. Нюша купила принглс; потом сказала, что ненавидит чипсы, и Ёжик съел всю пачку, тем самым поставив её в непростую ситуацию: с одной стороны, за чипсы можно и убить, с другой — к Еже она испытывает смесь корявых материнских чувств, включающую в себя также и регулярный подкорм. Ограничивается тем, что кидает ему блок-карту, и, получив такую же от Кроша, срывается уже на него. Крош спасается за щеколдой ванной, аргументируя побег смыванием краски. Он становится цыплячно-жёлтым, а ещё никогда не предававшие волосы начинают ублюдски виться, остаются на расчёске озёрными червями; Нюша говорит: это — нормально — и отбирает зеркало. У них с Барашем нет зеркал в полный рост, и таких, которые нельзя передвинуть в любой момент — спрятать, например, в шкаф — тоже нет. — Выглядишь ты, конечно… — заявляет Ёжик, и как ведро ледяной воды, и надетая таки толстовка внезапно начинает казаться липко-неудобной и тяжёлой; Крош сцепляет руки за спиной, на лицо сама собой наползает улыбка — пощади меня, ну пожалуйста. Оскорблённая в чувствах стилиста Нюша вскакивает и прёт грудью бычить, для уверенности поднимаясь на носочки. — Как он выглядит? Ну? Тебе что-то не нравится? Ты сейчас у меня леопардом, бля, станешь, ну, говори! — Он выглядит, как Крош, которому осветлили волосы. «Выглядит как Крош» — без запятой, кажется, что худшего оскорбления человеку нельзя придумать в принципе, и он дышит медленно-медленно. — Нюш, хорошая моя, давай уже дальше, пожалуйста. Position number two, умоляю. Я не хочу больше выглядеть как Крош. Крош, Крош, Крош? — А знаешь, будь я тобой, я бы так недельку походила, а уже потом дальше. Не пренебрегай возможностью резкой смены привычной внешности, серьёзно. Нет? Ёжик прыскает в кулак. — Нет. Как-нибудь в другой раз, ладно? Зачем, зачем, что ж тебе русым уродом не жилось?.. Не снимая наушников, Крош разувается в коридоре. Мама смотрит полными ужаса глазами, имитирует сердечный приступ, а когда он, проигнорировав её, проходит мимо в свою комнату, орёт и пытается отпиздить ложкой для обуви. Некоторое время они перетягивают дверь, потом еблан, позорище и мерзопакостная тварь, резко отпустив и дезориентировав тем самым её, ломает орудие избиения пополам и всё-таки закрывается на ключ. Мать начинает истошно рыдать за дверью, Лена Окстон улыбается — у неё-то натуральные волосы! Комната в общаге, предположим, двести евро. Еда — ну хотя бы сто. Крош работает в доставке по докам брата, и на первом же вызове брюзга Karen напряжённо отбирает терминал оплаты и поворачивается спиной, вводя пароль. За закрывшейся дверью он слышит: совсем пидорас приехал, нет, ну которые мужиков ебут. Через пару дней остаётся у Нюши с Барашем, приезжает в пять утра на первом автобусе и почти сорок минут курит у подъезда Karen, ожидая первых работяг, а потом расписывает ей дверь несмываемым фломастером — скандинавский рунический алфавит на память, никаких банальных «шлюх» — и осторожно крепит шестью булавками королеву пентаклей, повернув её горизонтально. Сердце стучит в ушах, но хозяева квартиры и их лестнично-клеточные соседи и не думают просыпаться, так что он как приличный гражданин спускается в лифте, за восемь этажей успев обвести каждую вторую кнопку маркерным кружочком. У подъезде курит человек, на лице у которого высшая радость первой мёртвой лошади за день, и Крош отчаянно ему завидует: где наше счастье? По улице ходит в капюшоне, иногда впрочем намеренно забредая в «опасные» районы в поисках равновесия души; однако гоблины с морлоками не спешат навязывать ему консервативное мировоззрение. Выцветает в седой, и корни растут почему-то неровно, клочками, глупостями; несколько раз снится, как Еже лениво перебирает их, вторую руку держа на шее, просыпается в последний раз от маминого взгляда — что же ты у меня беспутный такой? — прости. Когда их отношения ещё не были — когда Крош был десятилеткой — она попросила: пообещай не переставать меня любить — и он пообещал. Если бы мог отмотать время, то на ежиное «эй, не хочешь заценить мои стихи?» ответил бы отрицательно. Одноклассница чулочки-брекеты, тринадцать годков и он ей нравился (кажется), настоящая русская женщина, плуг тягала бы и пять детей, кило говна бы съела с улыбочкой; слушала всю музыку, которую Крош кидал вк, с душой слушала и комментариями, сама себе ногти накладывала и осторожно трогала ими рукава: а тут больно? Не ври, по глазам вижу, что больно, ну вот ну зачем? Ёжику было похуй, даже когда при нём железяку вогнал наполовину, он подошёл, ткнул палец в разрез и облизал. Посмотрел на вываливающееся мясо, «зашить бы» — «ага»; но в травмапункт с Крошем поехал, поехал же? Мам, да он меня даже по лицу почти не бьёт! Одноклассница чулочки-брекеты сказала «пошёл ты», Ларс и Сэйди и Sour Cream. Крош плетёт колечки дружбы из бисера и дарит самый первый Нюше. Нюша настоящий друг, у неё можно спросить честно, например: «если хуй кривой — это повод кого-то бросить?» — и она честно засмеётся в лицо; носит крошино кольцо на безымянном, невеста бога. Барашу он тоже делает кольцо, но тот смотрит с отвращением, спрашивает, какого ребёнка избили и зачем, а потом, должно быть, навеки забывает его на самой дальней полке. Ёжику Крош кольца не делает.