Эчеверия

Какой же ты друг после этого, а? Ты меня бросил — ради баб. Ты бросил нашу — философскую! — жизнь ради баб. Чтобы с ними поебаться!

Карыча Нюша замечает на секундочку раньше Бараша, но и этой секундочки должно хватить: она целует его взасос, попутно разворачивая спиной к парку, из которого Карыч медленно выносит себя на каблуках. Нюша ненавидит этот его дореволюционный стиль, смешанный пополам с контемпорари вогом, и привычку зажигать сигареты, дымить и не затягиваться, как будто ароматическую палочку несёт в зубах (вот был бы настоящий стиль), и в особенности — молодую болезненную любовь Барашика. Когда они ещё только начинали встречаться, Бараш сказал: «Ты прекрасная, удивительная, невероятная, лучше всех людей мира, но ты никогда не станешь важнее одной женщины, которую я когда-то знал». Нюша приняла. Спустя несколько месяцев Бараш сказал: «Знаешь, это была не женщина». Нюше стало даже немного легче: у не-женщины, наверное, не было сисек, и по улице не пройдёшься, и вообще — война закончилась, противник вне вашей весовой категории, победа. Потом в один день она пришла домой, а там — запах незнакомых сигарет, не по-ёжиковски лёгких, пальто на вешалке с шестиугольными красными пуговицами, ноги в женских сапогах торчат из кухни, и музыка — как будто старый-старый фильм крутят. — И каждый раз, дорогой, когда ты даёшь окружающим понять, что вот таким вот замечанием тебя удалось задеть, ты как бы говоришь им: сегодня, в этот день и час, вы лучше меня, покоряюсь! А они тебе отвечают: да, уважаемый, и жизнь ваша — конский навоз у нас под ногами. Она хлопнула дверью, но размеренный голос даже не вздрогнул, не сняла обувь (ведь если этот не снял, то и ей унижаться не следовало, хотя вообще не разувались они только в жаре лета), прошла на кухню. Карыч раскинулся на диване, разложил седые кудри на каждой горизонтальной поверхности в доме, засунул руку по локоть Барашу в глотку и заострёнными ногтями сжал сердце: это видно было по сутулой барашиной спине, он выглядел лет на пять моложе и дураком совсем каким-то, а ещё Нюша вдруг осознала: если. этот. скажет. выгнать её. то. А что тогда? Ну что? Не может такого быть, мир по-другому работает, нет таких великих чувств, которые в буквальном смысле не вытрахать. Карыч стряхнул пепел в горшок на столе и встал — одним лёгким движением. Когда-то в советской книжке «Как себя вести» Нюша вычитала некоторые правила: младшего представляют старшему, мужчину — женщине; но ни женщина, ни младший сами себя представлять не должны. — Нюша. Его жена. Протянутая рука чуть подрагивала, но она вообще-то привыкла так здороваться с мужчинами, и даже в выражении собственного лица была уверена. — Карп Павлович. — руку он оглядел как сестру-рыбу, протянутую ребёнком, но наконец пожал кончики пальцев. Глаза Нюши чуть разъезжались в стороны от сдерживаемого смеха, и страх откатывал: карпов мы едим на завтрак, и святой Пётр не защитит, и Иисус не выудит. — А по моим данным, вы с Боренькой не женаты. Кто такой Боренька — недоумевала Нюша секунду, а потом столкнулась с помутнённым боренькиным взглядом. Интересно, его можно потом будет гнобить этим именем, или жестокость? Интересно, она сможет к этому — и на ты? — Не ваше дело. Не смогла. Потом Бараш рассказывал всё, ревел, ещё рассказывал; и Карыч начал всё чаще мелькать в их разговорах: вот о феминизме он так думает, а о котах на улице — по-другому; когда он это здание увидел, то такую шутку пошутил; этого поэта не любил очень. Карыч говорит чтобы мы обязательно на этот спектакль сходили. Сходили. Нюша надела самую неприличную свою одежду, специально джинсы ножницами резала. Бараш поджал губы, но претензий не высказал, и весь вечер крутил головой, всматриваясь в каждого встречного. В дальнем от Бараша ухе Нюша оставила наушник и слушала русский рэп. Несколько раз он шутил про сексуальный опыт с мужчинами. Карыч появлялся у них примерно раз в два месяца, но ведь это только те разы, которые Нюша замечала. А потом пропал на полгода, и хер знает, что из этого хуже. Бараш коротко бросил: ну мы, наверное, с ним больше не увидимся, кстати, я тебя люблю. На какие-то болезненные психологические ранки, явно оставленные рыбьим присутствием, Нюша натыкалась постоянно, но они как будто медленно заживали. В следующий раз Карыч пришёл ночью, активно пьяный, Бараш надел наушники и запустил кс го. Нюша открыла дверь, всеми силами стараясь быть хоть на пару сантиметров выше (бесполезно, сапоги он нёс в руках, но оставался и без них уродским небоскрёбом), и уверенно сказала: — Уходите. Я полицию вызову. Карыч поверил и вызвал лифт. — А всё равно ты необразованная маленькая хамка, и надоешь ему как раз тогда, когда сама привыкнешь. Бараша она нашла курящим, хотя он вообще-то нет. Старая фотка Карыча у него в галерее, напрягающая подземная литература, ублюдские попытки завивать волосы, даже имя такое «Карыч», как будто личное что-то, чем с ней поделились. Однажды Бараш заметил где он работает — бариста, господи — и потом они три месяца ходили мимо того кафе при любой возможности (и без неё тоже) пока не стало ясно, что встретить его там невозможно. А теперь он идёт, развевая шарф по ветру, и сознание Бараша запоздало передаёт ему картинку встречной улицы и надвигающийся ужас. Он как будто намокает, пальто повисает на плечах, взгляд преувеличенно сосредоточённо фокусируется на Нюше. Задавливая её весом и угрожая наступить на ноги, оттесняет её за остановку, натягивая капюшон толстовки; поднимает с подбородка коронавирусную маску. Из-за его плеча Нюша наблюдает дефиле Карпа, как он критически оценивает Бореньку, как смотрит ей в глаза. Одними губами она проговаривает «чтоб ты сдох», и он кивает, приняв толи к сведению, толи за «здравствуйте». Слушают удаляющиеся цокающие шаги. К остановке подходит их трамвай. Потом подходящий автобус. На голову Барашу наметает снег, стоят ещё несколько минут, он бормочет: — Пойдём пешком? Ну да, всего-то километров сто. Нюше снится сон: они с Барашем идут по полю, поросшему старой жёлтой травой; на Нюше — огромный пуховик, делающий фигуру максимально бесформенной, чтобы ни сисек, ни талии; косу за ворот и капюшон — молодой человек, уступите место; а Барашик — питерский поэт, мёрзнет, тощими ножками хлюпает по лужам и подтягивает плечи к ушам, а чёрные вороны прилетают к нему прямиком из глубин литературного космоса. В «Заводном апельсине», кажется, был момент, когда толпа тестостероновых подростков идёт по улице и крушит всё, что под руку подвёрнётся, пытаясь победить экзистенциальный кризис тринадцати лет (а если такой сцены там нет, её стоило бы вписать). Это называется ультранасилие: Нюша поджигает маленькие петарды и кидает их под ноги, мокрая снежная трава мешает нормально взрываться, получаются пшики, но и пшиков Бараш шугается и смешно вздрагивает, а притворяется, что вообще не ссытся и просто холодно. Она делает вид, что хочет засунуть одну ему за шиворот, — даже не подожгла ещё — а его всё равно уносит в придорожные канавы. — Я бесстрашный рыбак, в резиновых колготках забравшийся в самое болотистое болото, и нашедший там золотую рыбку! — заявляют Нюше из канавы. Выбраться без помощи рыбак, разумеется, не способен. — И золотая рыбка в этой метафоре вовсе не ты, дорогуша, а скальдамиодр, мёд поэзии, которая рождается в страданиях. — это он ноги промочил и жалуется. — Брось меня, я не переживу этот переход. Брось меня, болезная! Но протяную руку не выпускает, выползает на дорогу, отряхивает пальто. Следующие метров двести держатся друг за друга, потом надоедает; Нюша продолжает поджигать петарды. — От матери ушёл. Из уника ушёл. Осталась, так сказать, реальность. — подытоживает Бараш, и она вздыхает — дурак.