Эчеверия

В понедельник Нюша берёт с тумбочки красное яблоко Нины Ричи (возможно, подделку) и бросает им в Бараша — он называл её Евой, ему не нравилось яблоко Нины Ричи — но промахивается, специально, он даже не дёргается, потому что знал заранее, а вот Нина — нет, не успела собрать флакон батавской слезой, разбилась о стену на несколько всего осколков. Нюша думает, что давно (дней за пять до этого) купила лак для ногтей с блёстками и хотела попробовать то китайское искусство, когда замазывают сколы на тарелках золотом, и теперь можно собрать в яблоке червивые дорожки; но это совсем не главное, это побоку, важно то, что духи разбились прямо над нюшиной основной сумкой, нюшиным пальто и уличными ботинками, впитались в обои, прописались в квартире. Теперь они моют в ванной голову, и волосы пахнут Ниной, готовят еду — и у еды привкус яблока, малознакомые люди на улице говорят Барашу: о, Нина Риччи? — и он упражняется в остроумных ответах. Нюша прокручивает пальто в стиралке три раза. Ты можешь сходить в ближайший парфюмерный: гарантирую, там будет красное яблоко — только не перепутай: правильное яблоко из прозрачного стекла, а не крашеного пластика! — пшикнуть из пробника в ковидную маску, надеть и ходить так весь день или хотя бы пока читаешь эту главу. В пятницу ближе к вечеру приходит Еже, ведя на поводке маленькую сумасшедшую собачку в форме крысы — ежовая мама уехала, оставив его главным кинологом. Собачку зовут Шуман: они включают на ютубе произведения её тёзки, и пёс внезапно успокаивается. А Нюшину уличную одежду Шума облаивает только так, закапывает в паркет, порывается помечать, пытаясь, видимо, перебить запах, но увы. Бараш пишет рассказ на безымянной конкурс с призом в формате фантика от конфеты. Поэтам лучше думается, да, в страданиях? Содержимое рассказа примерно следующее: живёт человечек, такой умный, что всем страшно, такой красивый, что всех тошнит, пытается всем помогать, а в конце, конечно, объедается таблетками (Бараш так и не придумывает, какими именно, поэтому замазывает их в стиле SCP-███ под эгидой заботы о молодёжи). Пишет его долго-долго, сроки конкурса проходят, но работу он всё-таки отправляет с двухдневным опозданием; итоги приходят через месяц, когда запах уже выветривается, и от внезапной ассоциации Бараша чуть не тошнит; он говорит Ёжику: — Господи, блять, я же так никогда не смогу писать. Меня будет тянуть блевать от любой своей строки — Ёжик обидно гогочет — как будто этот запах всё ещё тут. Или хуже того: я буду раз за разом переписывать один и тот же рассказ, про того чувака, делать его всё время всё лучше и лучше, начну жрать яблоки, как Рюк, и намеренно разливать эти ебучие духи. И я умру, так и не закончив этот рассказ, но он будет восхитителен, и бабушка Нюша будет ходить по редакциям, пытаясь добиться публикации… — Не буду. — поспешно открещивается Нюша. — если ты без шуток собрался в бедноте помирать, чем хочешь клянусь, не буду! — Кто сказал, что в бедноте? Я устроюсь на приличную работу! Учителем, например. У меня бак есть! Нюша изображает приступ рвоты (как много про рвоту сегодня, да?), но не слишком старательно — так недалеко и до настоящего. Шума снова у них в гостях, снова лает на стену и грызёт обувь, он начинает пародировать Нюшу и заливает пол слюнями. Нюша носит боксеры, у неё бритва в чёрно-синей палитре, она может зайти поссать в мужской, если в женском — очередь; читает Довлатова и Пелевина, поёт Коржа. — Это мой ди-эн-эй, понимаете? Я русская, это мой культурный бэкграунд, и он важен для меня, это моя идентичность, в конце концов! Тут, в Эстонии, национальная идентичность ощущается как лоза, налипшая на isikukood и mulgikapsas в речи, но Нюша учится быть двуликим Янусом с «Май нейм из Антон» и «Асса? Никогда не слышала» на лицах. — Это не твоя культура. Это их. Захватническая, понимаешь? Они пришли к власти, они насрали во всё, они убедили нас, что мы — эмоциональное меньшинство, они, готовые подраться из-за слова «педик». А ты поёшь их инвазивные песни. Довлатов в Америку приехал, год на диване лежал, потом хуйнёй какой-то литературной бесплатно занимался — слушай, ну вылитый Бараш, а? — а его жена пахала каждый день. Нормально? Или вот у Коржа, смотри: «Слово пацана». Типа по-честному он говорит. Потому что не пиздеть только кадык умеет. А вот ты бы если записывала всё, что тебе в уши нассали за эти, ты бы давно такую книгу сказок выпустить могла. Две тысячи ночей. Рабочих. В смысле, как вот календарные бывают выходные и рабочие, так вот это были бы ночи ставок икс полтора, потому что тебя на Лексусе не возят. Убить пересмешника, лучший персонаж в мире, этот адвокат, мы писали сочинение, что он добрейший человек на свете - женился на бабе на пятнадцать лет моложе себя. Моя сестра, например, ей сейчас как раз пять, манит, а? Нюша смеётся — Тигра классная, при пацанах такого не спизданула бы, наверное, а на личном уровне смешно же очень. Бараш подслушивает — ему кажется, что Тигра — это нюшин скорее воображаемый друг, дьявол с левого плеча; он спрашивает: — Разве это не обычная душная возня на тему separate the whites from the blacks? Типа, искусство — оно общее. Для всех. Для человечества. Как одно может быть инвазиным, особенно если культурный бекграунд — одинаковый? — Нет, ты не понимаешь, — отзывается Тигра. — Не может у нас с тобой быть одного общего искусства, каждый автор может только сам себя понять. А так, смотри: есть один, назовём его, прости господи, эгрегор женского искусства. Но мы помним, что девяносто пять — сто процентов любой старой классики написано мужчинами, не проходит тест Бекдел и изображает женщин без лифчика; у-у, Красавица и Чудовище, как же трогательно. И есть какой-то, назовём, поставщик информации в этот эгрегор, девочка, которая карты таро разрисовывает, например. И вот она, насмотревшись ссаных картин возрождения, искренне начинает считать, что нереалистичные женщины без лифчика — это не только очень красиво, но даже феминистически! И загаживает так наш «эгрегор», который до неё загадили самим этим таро женщины, которых сотни лет не пускали учиться и которым навязывали эмоциональность и мистицизм как бесплатное общественное ожидание. Полина Парс мне объясняет отсылки на Цезаря с лицом искреннего восхищения, моя Римская Империя — это почему в стендапе, в батл-рэпе, на букере и в истории математики — одни мужики и их вонючие мировоззрения, и никто как будто даже не видит проблемы. — Подожди! — радуется Бараш. — А как же Юля Киви? И букеровскую как-то раз сразу две женщины получили. Математиков я не знаю, уж извини, даже мужчин, но точно кто-то же должен быть. И ты отлично знаешь тейк про «не давали образования, щас сами возьмём, и, ух, они попляшут!». Пой, я готов плясать! — Это подачки, ты не видишь. Наоборот, подчёркивают, смотрите, бабам рады, что же вы не рвётесь-то? Но когда ты — особенность и исключение, на тебя все пялятся и пальцем тычут, можно либо громко вопить: «нет, я не женщина, вот я даже не крашусь, хаха, бабы-стервы!», либо каждый день брести по болоту, в одиночестве и без палки. Среди палок. Тошнит. Я помню твой рассказ вонючий про пятидесятые — суфражистская миниюбка, суфражистская. Миниюбка. И она отдалась ему на столе. Пиздец, чувак. А сам Нюшу ебёшь, ок, да? Нюша внезапно начинает реветь, слезинка, слезинка, взрыв; а в коридоре всё пахнет Ниной Ричи.