Эчеверия

Не выговариваешь букву "р", и радость становится гадостью; выговариваешь все фонемы, и суть от этого не меняется. Эм Калинин

Ёжик учится правильно разговаривать. Высокорангово. Он всегда немного картавил, Крош собрал подборку аудиосообщений, бережно вырезал оттуда каждое слово с чудесной буквой и составил одно очень длинное аудиосообщение. Крош нафотошопил пак стикеров телеграма с ними всеми — из смешных фотографий и моментов с глупыми лицами, с подписями и смайликом-баклажаном; конечно, там было "Р!" поверх Еже, и он, Еже, сказал: всё, с меня хватит, с меня хватит окончательно и бесповоротно. Нагуглил туториалы и сидел по вечерам с виртуальной ютуб-логопедом: ра-ро-ру-ры, ра-ро-ру-ры, ра-ро. Теперь почти получается выговорить, но всё равно как-то неправильно, и каждый раз на этой букве он немного спотыкается, как бы собираясь с духом, ра-ро-ру-ры. Ра-ро. Ру. Ры. Ра-ро, вы поняли. — И она мне, значит, гово… р-рит. Видно, что не занимался, у… р-род. Пе… р-ределывай. Сучка. — А ты, что, занимался? — Вообще-то, немного, да. Но, в любом случае, я умный, ага? Мне нельзя такое гово… р-рить. Вот. Крош хмыкает — хорошо, родной, агашеньки. Им восемнадцать, они заканчивают школу — какой кошмар, у-у, ха-ха, экзамены, Крош снимает двенадцать квадратов в жопе города, даже иногда платит налоги, и всё в целом складывается неплохо — складывалось, пока Ёжик не сделал нечто ужасное. Совершенно непостижимое, и даже сам не признался — спалила ежиная мама с сумасшедшей собачкой на руках, глупая, спросила Кроша: — Дорогой, а ты тоже с Ежечкой едешь? — Еду, конечно, а куда именно? — отозвался Крош, смутно рассчитывая на ежиную дачу и шашлыки, чёрт с ним, даже со старшими ежами и собачкой на ближайших выходных, но с неё поползла улыбка: сначала опустились глаза — и, медленно-медленно, уголки губ. — Еже куда-то едет? — Ой, он, кажется, не сказал тебе, да? Ой, прости. Прости, пожалуйста. Господи, дура, за языком не слежу. Он — он сам тебе тогда скажет, хорошо? А то получается — нехорошо как-то получается, как бы, за спиной; я просто думала: вы ведь всегда, ребята, вместе всё делали, вот и… — Елена? Я вас сейчас буду пытать, вы извините. — Ты его, его пытай. Я ни при чём. В общем, Еже едет в Данию навсегда. Навсегда навсегда навсегда навсегда навсегда. На три года? Будет бакалав… р-р-ром бакалав… р-р-ри… р-р-ровать, э-э, бакалею. Господи, фу, тошнит-тошнит, Крош обижается страшно, Крош орёт в звонке и блокирует его везде, где можно, какое предательство, они не разговаривают недели две, гордо смотрят мимо друг друга в столовой, Нюша и Бараш осторожно координируют визиты. Я-то думал. А ты. А я думал. А ты? Потом приходит вообще пиздатая идея: а что, если Крош — средний балл 3.4, английский B1, — что, если Крош тоже подаст документы в Данию, на какой-нибудь факультет приду… р-р-рочных наук, будет изучать что-нибудь несложное, например, ядерную физики или что угодно, хорошо? — Ты мне, главное, скажи название универа. А я уж разберусь. Я им подам — на всё, они меня доктором возьмут, такое мотивационное письмо забабахаем, я самый, блять, замотивированный у них буду, я ещё в баскетбол круто играю, это зачтётся? — Мы не в Аме… р-рике, слава богу, господи. Там п-п-р-риём заявок давно зак… р-рыт. — Да плевать, прорвёмся. Я уже сочинять начал, хочешь послушать? Они там все умрут от восхищения, будут говорить, помнишь, о, великий Крош… — Там платное. И, знаешь, что? Не позо… рь-рься, пожалуйста. Хватит. Крош стоит, и так невкусно ещё никогда в жизни не было, вообще последние дни — какой-то кромешный ад, он вдыхает глубоко-глубоко. От Еже пахнет тошнотскими сигаретами, интересно, мама правда так и не заметила? Психи. Просто психи. Как так? Ему кажется, что он стоит по колено в вязкой мерзкой речке из говна, а она всё равно течёт, и сейчас ноги подкосятся и он упадёт прямо в это самое лицом, и будет ещё более невкусно, но речка будет пахнуть синим Мальборо, и он не найдёт в себе сил подняться. Тело Еже всегда было немного священным — его нельзя трогать за волосы, ему не стоит пожимать руку, иногда девушки пытаются его обнять — он никогда не сопротивляется, но лицо перекашивает хорошо так, второй раз не полезешь. Тело Еже всегда было священным, и сейчас Крошу ужасно хочется, как в том меме — между ног, лбом об коленку, добивающий в затылок, вместо этого Крош говорит: — Хо… р-рошо! И уходит. Всё же было так хорошо, мудак. Почему Еже не оправдывается? Хотя бы что-то, хотя бы ма-аленькое, как соринка, извиненьеце, извиненьечко, просто, эй, давай хотя бы лето проведём хорошо? Ещё ведь осталось много времени? Долбоёбские синие волосы на всей одежде, на полу, на собаке Шуме, наверняка Еже придётся увести хотя бы один из них в Данию. Там волос обретёт силу и разум, отрастит ножки, пойдёт во дворец, с едой попадёт их королю в глотку и там перетянет дыхательные каналы. А потом настанет очередь ректора университета — так и не узнал, какого именно — и самого Еже, конечно. Ну, и Кроша, не жить же потом в таком мире, фу, блять, фу, нахуй. Извините, я у мамы дурачок. Нюша говорит: это хорошо, это нормально, он просто хочет большего — будем честны, его родители хотят, не он; он, может, ещё и вылетит к чёртовой матери, к своей матери, да. Нюша говорит: мы все всё равно сможем видеться, не переживай, эй, это не предательство. Крош думает, что она вообще нихера не понимает, что, когда Барашу нужно было уехать на три дня, она психовала три недели; разве такое можно простить? Или пережить? Короче, Крош бесячит-бесячит, катается в своих двенадцати квадратах по полу, снимает какие-то странные тиктоки и, конечно, заваливает финальные экзамены в прах. Чтобы уже точно совсем никуда не поступить.