Эчеверия

Нюша и Бараш познакомились давно-давно, в щенячестве, в старшей школе. Она после ужасной работы стояла в супермаркете у полок с товарами для волос, и он «сразу её узнал». Или нет. В любом случае, Бараш подошёл к незнакомому человеку и, заикаясь, заговорил: — У т-тебя очень красивые в-волосы. Помоги выбрать ша-ампунь? На самом деле, Нюша зависла у полок не потому, что выбирала что-то, а в мысленном споре со школьной химичкой, и ей немедленно захотелось съесть с ботинками хотя бы этого реально существующего человека, но, увы, она тоже «сразу его узнала». И выдохнула. — Да, конечно. Коса у Нюши правда была примечательная, длинная и толстая, пропитанная рыжей хной, но качественная от молодости, а не сложных плясок с бубном — они с волосами росли как-то параллельно, не вторгаясь в жизнь друг друга, она иногда мыла их маминым шампунем, они иногда получали комплименты от родственников. В следующие полчаса Нюша, конечно, десять раз потрогала его отросшие кудри, они вместе перечитали все этикетки и даже пооткрывали тюбики. Наконец, выбрали трёхступенчатый уход, которого у Нюши самой никогда в жизни не было; Бараш не сопротивлялся вообще, только повторял: «Я ничего в этом не понимаю, совсем ничего», а Нюше всё казалось, что он как-то по-особенному вкусно пахнет, и что следует применить все возможные меры, чтобы заставить его задержаться рядом подольше. У такого красивого мальчика наверняка была подруга, которая уничтожила бы Нюшу одним взглядом, или на которую влюблённо смотрел он сам; в любом случае, свои шансы она привыкла оценивать пессимистично, почему-то придавая Барашу очков, которых он не заслуживал. На кассу пошли вместе, она — господи, позорище! — с пачкой прокладок, которая была в руках ещё до их встречи, и откладывать покупку которой было уже совсем никак нельзя. Бараш краснел и отводил глаза. Дождался её из общественного туалета, пошли гулять, общались. Нюша рассказала ему, как упала в крапиву в детстве на даче, как у неё совсем нет друзей, как она называет мать по имени, призналась, что совсем ничего не понимает в шампунях. Бараш читал стихи с крыши псевдо-домика на детской площадке, свои вперемешку с неизвестными авторами, успешно подтянулся два раза, хвастался, что живёт в бабушкиной квартире и вспоминал саму бабушку. Неглупая в целом Нюша смотрела и думала: оно, оно, оно-оно-оно, вцепиться зубами и ногтями, не позволять вздохнуть и отвести глаза, теперь она будет той, кто уничтожит сучек взглядом, повезло, выиграла. Бараш, наверное, думал примерно то же самое, но в высокомерно надутых губах Нюши не видел взаимности, потому что мама-Совунья повторяла всегда, как заведённая: — Мужчинам нельзя давать понять, что ты хоть чуть-чуть в них заинтересована, а не милостиво до них снисходишь. Иначе он забудут, что ты гораздо лучше их самих, а равные этих сволочей не интересуют. Подростковая Нюша спорила часами, вопила о равенстве, ссылалась даже на какие-то исследования, но в стрессовой ситуации внезапно не нашла никакого другого паттерна поведения, а этот — о чудо! — сработал. Если вам интересно, взрослая Нюша такой хуйнёй заниматься бы не стала, потому что удержать так получится только Бараша и, может быть, нюшиного отца. В три часа ночи сидели в круглосуточном Макдональдсе, Бараш купил Нюше чизбургер и колу — нормальную, не зеро! — и она коротко поплакала в туалете от счастья. Живот крутило неубиваемой болью, но даже эта боль ещё долго казалась всего лишь лёгкой и отрезвляющей, напоминала о том, что в жизни всё должно быть сбалансированно, что нельзя только конфеты жрать и гормоны почками (?) отфильтровывать, надо и саночки возить. — Ты собираешься быть ар-архитектором? — Бараш тогда всё заикался, напряжённый был, как на спидах. — Ахуеть. Ахуеть. Е-ебейше. Это самая ва-важная профессия в мире, ты знаешь? Архитекторы — к-короли художников. Если бы не было архитекторов, мы бы не знали, что такое красота, изна-начально, функционально; а ты обещаешь мне быть хорошим архитектором? Не строить человейники и помнить про инвалидов, да? Не заниматься отмывом ба-бабла? — Нюша, конечно, обещала. — Ты невероятно крута, ха-ха. Я тебя страшно у-уважаю. Держи цветочек. — и сорвал ромашку, гадательную, а не мелкую, чайную. Она положила её в скетчбук и честно засушила. В животе завязался ком, который ромашковым чаем не рассосать бы было. Тигру перекашивало: — Ты что, совсем? Он — ну, он — фу? Отстой какой-то. Я помню его, за девочкой из моей школы таскался пару лет назад — было позорище, кошмар. Все смеялись очень. Он на земле палочкой написал: «Луиза, ты атас!» — ты такого будущего хочешь? Давай тебе щенка подарим? Она была тогда другая, эмочка-альтушка, волосы — енотов хвост, на мальчика похожа, пила Монстр, играла в Лигу Легенд. Вздрагивала, когда незнакомые люди прикасались. — Знаешь, это, эти эмоции — вообще. Совсем кошмар. У меня так никогда не было, я без понятия была, что с людьми так может происходить. Просто крыша едет, я за неё — крышу — хватаюсь, но тут руками не удержишь. Помнишь, как тот чел в Трейнспоттере говорил, что героин лучше, чем секс? Я вообще не представляю, что это тогда такое может быть. Типа, ало, куда лучше? — она понижает голос. — Мерзость такая, он подходит — и трусы — выжимай, представляешь? Просто ёбнуться. — А дальше, дальше? «Ммм, детки, цветочки жизнечки». «Счастливая жена и мама», «Подписывайтесь на мой кулинарный блог — всё о том, как ублажить мужчину»?! — она повышает голос, почти кричит. Сидели на горе-Поцелуйке, в траве среди бычков и веточек. В шесть утра — просто подумали, как это было бы смешно — встретиться в шесть утра. И вот. — Знаешь, я теперь на них не злюсь больше на всех. Если за этим — такое же, как можно не быть тем человеком? У меня вообще с ног на голову всё встало. Я думаю: можно готовиться к экзаменам, поступать. Но зачем? Что я с этого получу? Совунья скажет, что я молодец? Да нахер мне её «молодец» не сдалось. Моё тело просто ведёт во всех смыслах, я пещерная женщина, понимаешь? У меня вообще ничего как будто не осталось. Тигра поджимала губы, пинала дерево. — Ты дура, извини. Тебе надо матку вырезать к чертям, если так ебошит. — А у тебя сисек нет. Потом они не разговаривали почти полгода. Нюша поссорилась с матерью, собрала рюкзак и ушла из дома. Добавила все родственные номера в чёрный список, и через четыре дня к Барашу пришли полицейские. «Мне есть восемнадцать!» — вопила Нюша и тыкала в них паспортом, — «Передайте стерве, что мне убили и обесчестили!». Бараш умолял её на коленях сдать экзамены, готовиться и поступить, потому что про архитекторов даже говорил правду, и Нюша сдалась: проползла по темам в учебнике, посидела в библиотеке, поулыбалась на собеседовании и — прошла. До универа ехать было столько же, сколько до школы, вообще ничего в жизни не поменялось, считай. Мама-Совунья была разблокирована и сдержанно информировалась об их жизни: «Нет, не беременна. Нет, поступила. Нет, не бьёт. Нет, не бью». Жили бедно, но гормоны спасали долго, чистили зубы одной зубной щёткой и ели просрочку по скидке, Нюша работала всё время, Бараш иногда приносил еду. Однажды, в сентябре, Нюша проснулась, посмотрела на Бараша — он спал — и вдруг у неё началась сильнейшая истерика. — Ты меня не любишь, мудак! — кричала она. — Тебе вообще плевать, где я, что со мной, я когда руку порезала, ты всё переживал только, чтобы я твои обосанные блокноты не залила, а у меня мог быть столбняк! Я бы умерла, тебя бы не тронуло, пидарасище! Сволочь, дрянь! Бараш сонно раскачивался, но не пытался спорить или останавливать происходящее, и в этом была его страшнейшая ошибка. Нюша нацепила какое-то платье и пулей вылетела из квартиры; босяком, но с телефоном в руках, конечно. Бараш заснул обратно, ха-ха. И тогда она написала Тигре впервые за долгое время, и Тигра приехала за ней на папиной машине. Было тепло, Нюша громко ревела, переползла на заднее сиденье, легла там и ревела, ничего не слушая и ничего не слыша. Тигра привезла её к морю, вытащила из машины, чуть не столкнула в воду, запихала в рот шоколадку; а Нюша не знала, как сказать ей, что ничего, в общем-то, не произошло, кроме того, что мама-Совунья в чём-то оказалась права. — Ты замечала, что истории для женщин — они о рыцаре, да, пиздатом таком, а для мужчин — конечно, о принцессе, но ещё там друзья, да, драконы, лошади, бог? Он не может о тебе женскую сказку написать, в такие штуки хуй не помещается. — и это было больнее, чем когда ушёл отец. Если посмотреть внимательно, Тигра была совсем другой: например, в капроновых колготках. С подведёнными глазами и маникюром. Какая-то своя, наверное, драма, за этот короткий промежуток времени, и чуть позже они об этом, конечно, поговорили, как и обо всём, что произошло за разрыв — к стыду Нюши, у неё — почти ничего. Вечером вернулась домой, как будто ничего не произошло, и Бараш притворился, что ничего не произошло. Дальше они жили так же, как раньше, только Нюша изо всех сил старалась не виснуть на его шее в эмоциональном плане. Улыбалась клиентам, не блокировала в инстаграмме парней и девушек, только иногда прорывался психоз; но что удивительно — он начинал её любить только тогда, когда она отдалялась на максимально безопасное для менталки расстояние. Мудак. Крош, вообще-то, нюшин двоюродный брат, тоже ссорился с родителями, приходил к ним спать прямо на полу, малолетка, ха! При нём Нюшу совсем распирало на агрессию, и он постепенно проникался сочувствие к Барашу, шутил: «О, ребята, вы не ссорились уже четыре минуты!» — и смотрел на неё, намекая, кто именно тут явлвяется источником проблем, и Бараш радостно поддерживал эту идею. - Не лезь мне под руку, пожалуйста, я пытаюсь работать. - как-то сказал он. Не имея работы. Его работой было смотреть в пустой лист ворда. Нюша не лезла под руку, она хотела просто посмотреть вместе фильм. - Пожалуйста, я умоляю тебя, приходи домой, я не засну, мне ужасно, мне тошно, я без тебя повешусь, я люблю тебя сильнее, чем всё, что есть в мире. - как-то сказал он, когда она смогла прожить у Тигры целых четыре дня.