Эчеверия

Дурацкий Крош живёт в самом конце дурацкого спального района в своей дурацкой студии, у него никогда нет денег — ест просрочку, которую друзьям-балбесам разрешают забирать после смены, а в постзарплатной Нюше вечно просыпается мамашка. Она трясётся в ледяном февральском троллейбусе и четыре раза за время поездки натыкается на оповещение в телефоне: «Забыли? Вы заблокировали приложение ТикТок до послезавтра» — и привычно поражается, насколько глубоко отрава залезла в мышечную память. Забыли? Вы заблокировали психоз до лучшей жизни! В магазине охранник таскается за ней, смотрит сквозь прилавки, стоит прямо напротив на селф-чекауте, сверяя визуальную картинку с планшетом. Нюша пробивает все три пакета покупок и долго смотрит ему в глаза: ведь если я уйду сейчас, тебе придётся всё разносить по местам, мудак — только ему, кажется, плевать, и приходить всё-таки приложить карточку. Тяжёло-то как. У Нюши нервная чесотка, дерматолог сказала меньше переживать и лечить башку, но на самом деле это, конечно, рак. Алкаш на выходе бормочет на русском: — Девушка, девушка, вы похожи на Марию Кюри… — Нюше не жалко, она пристально смотрит и на него. — Угадай, о чём думаю? — Что мне пора идти. Она хмыкает, перекидывает пакеты из правой руки в левую, но удобнее не становится. Жмут новые ботинки, зато хотя бы не хлюпают. С окна Кроша свисают запоздалые новогодние гирлянды, вот электричества не жалко людям, а его самого не будет дома ещё пару часов — как приятно, должно быть, прийти с работы домой, где неожиданно приготовлен беспланый ужин и вымыт пол — думает Нюша, — как приятно, как он будет мне рад. Какая я хорошая. На полпути останавливается, не выдерживает и распаковывает квартирную вонючку — духи с палочками, норвежский лес и Лили-Наоко, глупость в баночке для глупости в человеке. Раскраснелась страшно — смотрит в лифте на своё отражение, скорей бы весна. Дверь Нюша открывает своими ключами, двенадцать квадратов безнадёги с тревожностью, тебе и не снилось; а внутри свет горит и пахнет улуном и сигаретами, что за дела? Лили? На коврике тяжёлые зимние ботинки, грязная лужа натекла, слишком большие, дорогая дурацкая походная фирма, можно на сноуборд поставить — и в ледяную реку. Бомбочкой. Нюше не нравятся эти ботинки. На сложенной в диван раскладушке сидит Еже, сидит в больших наушниках перед макбуком, безгирляндное окно открыто — дубак, ворошит сигаретой пепельницу, а в очках отражается гранит дурацкой науки богатых мальчиков. Liberal Arts, you know? — Уёбище, ты чего тут забыл? Но он не слышит, шумоподавление из рекламы, патентованная технология, вам бы такое только в кредит. Пакеты остались на входе, Нюша мощными бёдрами сносит башню банок под сдачу и хватает его за плечо. Еже немедленно сжимается и сморщивается, негромко даже вскрикивает, смотрит на неё ошарашенно: — Ой, Нюша, привет… Господь всемогущий, сколько же можно. Она беспомощно разводит руками, хочет что-то сказать, дважды начинает и запинается, в такое страшное время; сквозняк неприятно касается шеи, из пакетов пахнет норвежским лесом и мёртвой Наоко. Не Лили, да? Ну, не гнать же на мороз. Есть у неё вообще такое право? — Родители не знают. Никто, если честно, не знал, я в шоке немного. Я сам ещё не знаю. Вылетел. Ну, то есть, за денежку, конечно, всё возможно, но денежку надо просить — а Еже скорее в окошко выйдет, чем признает, что не вывез. Провалился. Позорище. Столько сил было вложено, что теперь родственникам-то сказать? Нюша хихикает, не может понять: она рада, что провалился именно высокомерный проблемный Еже, или что в принципе никто не может выбраться из их провинции, чего удумал, где родился грибочек, там и пригодился. — А у меня, — как бы между делом в притворном смущении говорит она, шинкуя морковь, — а у меня уже индекс Хирша… два! Что на два больше, чем у всех у вас. И он отвечает как-то тепло, по-доброму: — Ты молодец. Я всегда знал, что у тебя всё отлично получится обязательно. — Нюша и забыла, что у Еже и такой голос есть в арсенале, вот чего Крошик-то за ним и таскается. Омерзительно. — Ни хуя ты не знал. И не знаешь, козявка мелкая. И не узнаешь уже больше — не полюбили вас в заграницах! — Не полюбили. Нюше кажется, что она сейчас снимет джинсы и начнёт в кровь расчёсывать ноги, норвежский лес и студенческие протесты. А что вы думаете про П****тину? А про Иран? Сука-дерматолог сказала меньше переживать и больше пить водички — пьёт, наклонясь над раковиной. Ей хочется спросить «А про Лили ты знаешь? А это будешь с нами со всеми тянуть?» — африканская пословица про деревню и ребёнка, от некоторой помощи — бежать, роняя тапки, волосы назад. — А я думала, Лиля теперь с Крошем живёт. Не ты. — Да, мы пока тут все вместе. По-европейски. Если Боря всё же отъедет в психушку, можно её забрать. Но это ведь не настоящее решение, бедная девочка, Тигра сказала: «У Лили уже есть человек, который за неё полностью ответственнен и должен решать её проблемы, и это сама Лили», и Тигра, конечно, права. Еже режет помидоры, неудобно держит нож, ручки не привычные, тормозит, мелкая моторика пошла в жопу, Liberal Arts, тиктоковское понятие ick, вы забыли, на сколько вы заблокировали данное приложение? Нюша замечает кровь на пальцах — расчезала руку в мясо, гемоглобинчик и железо очень полезны молодым растущим организмам. — Ты бы им хоть продуктов купил. Только место занимаешь. В углу у мусорки несколько коробок из-под пиццы, Еже красноречиво тычет в них пальцем. Появляется Лили, мягко всех обнимает, тихонько показывает Нюше на телефоне заметку: «я очень рада, что ты тут». А я нет — хочется сказать, — а я бы домой пошла. Когда Лили уходит в туалет и включает там воду, Еже пихает Нюше под руку стопку, а с таблетками бы лучше не мешать. Беззвучно чокаются с прослойкой из ежиных пальцев, и всё такое привычное, и машина времени запускается, и не было этих полтора года.