Эчеверия

Август — а значит, Персеиды. Нюша выскакивает, смотрит в небо, но звёзды плывут, мерцают, двоятся, астигматизм кладёт ей руки на глаза — угадай, кто? — и метеоров нет. На обратном пути цепляет лицом лёгкие нити паутины с дерева — как заходит на постсоветскую кухню с занавеской, в новую жизнь. Конечно, всё она Барашу рассказала. Не научила мама рот на замочке держать, никогда своим примером не показывала, что у неё свои какие-то секреты есть, и у Нюши мысль плотно слилась с речью. Как не хамить коллегам и людям на улице, как сдержать в секрете вечеринку на день рождения; обычно таргетом тайны хотя бы выступает человек относительно посторонний, но не рассказать Барашику, чьими мимическими волнами Нюша обычно оцифровывала ситуацию, невозможно. Он говорит: — Правильно моя мама предупреждала, мы с тобой друг друга сожрём. И как? У кого хуй больше? И в моменте даже нормально, как когда ногу сломала и болевой шок, думала: да дохромаю самостоятельно до дома, и даже героически хромала километр, а потом потемнело в глазах и музыка в наушниках затихла. Когда у Бараша темнеет в глазах, он просто ложится вечером в кровать и не встаёт с неё с утра. И в обед не встаёт, идёт поссать и высосать детское пюре из холодильника. И, конечно, в ужин. Нюша даже не понимает сначала — уматывает в офис, потом собирает с Тигрой и Пином шкаф. — Знаешь, — говорит Нюше Пин на английском. — Было время, когда я думал, что умный человек — обязательно грустит под тяжестью знаний; а потом, когда сам стал умный, понял, насколько это непродуктивно в контексте того, что любая эмоция — это выбор. Это как выбирать протухшие яблоки в магазине, чтобы другим хорошие достались, только вот твоё неиспытанное счастье всё равно не перейдёт никому, у нас не игра с нулевой суммой, каждое яблоко немедленно снова спавнится в том же состоянии, а ты червяками плюёшься. — Умный он стал! — по-русски бормочет Тигра. — Молотком себе по пальцам выдай, гений, и выбирай эмоции, какие хочешь. Пин игнорирует и продолжает: — И так, дорогая Нюша, я могу тебе сообщить, что Борис, в целом, с уважением, дурак! Он, конечно, ещё может в бабочку переродиться, но его тошнит от йоги, а без этапа кокона в гении не пускают. Как бы одобрив план, Бараш остаётся в коконе. На следующей день Нюше пишут из клуба дебатов — куда потерялся благоверный, всё ли в порядке, почему пропустил встречу? — за неделю потерявших Бараша, влетевших на деньги и всячески разочарованных и обеспокоенных копится гора, они шлют сообщения и эмейлы, мир внезапно понимает, что без Бараша, конечно, дальше вертеться не может. Разумеется, беда не приходит одна. Лили ничего, наверное, не знает, заползает к ним вечером, хватает Нюшу за руки, макияж поплыл, глаза страшные бегают, она трясётся и пахнет потом. — Я сделала тест на беременность. И мне… не понравился результат. Вдохнуть не получается долго, Нюша думает: «Сука, ну почему сейчас», усаживает её на диван к Барашу, который смотрит на Лили пусто, а потом подползает обнять. Та шарахается, но быстро обмякает, берёт подушку и утыкается в неё лицом. Лили — идейная веганка, Лили не убивает комаров; самое ужасное её воспоминание со школы: как подцепила вшей и поняла, что мама обманула, что они не уйдут от запаха шампуня, что они все умерли, что они ужасно страдали, задыхались, их кожу разъедала кислота, их дети кричали без голоса в свежих гнидах, что они молились бы только о быстрой смерти, будь у них бог; Лили не может причинять другим боль. — Может быть, у тебя ещё будет выкидыш? — несмело предполагает Нюша, анорексичная Лили не смогла бы родить в поле, как прабабки, она ест раз в неделю и чипсы, нет в ней питательных запасов на двоих, не может быть такого, чтобы её тело решилось на самоубийство, ведь так? Лили смотрит на неё затравленно. Выкидыш — это ведь, наверное, тоже очень больно. Она остаётся у них на ночь, Нюша лежит посередине и обнимает её, пока не слышит, что дыхание гостьи выровнялось, как бывает только во сне. Господи, ну почему сейчас. Странным образом этот пиздец придаёт Нюше стойкости. В шесть утра будильник Лили приносит смерть и ужас, она падает в коридоре и исчезает в направлении своей кошмарной работы. Нюша пытается разжать Барашу зубы и запихать венлафаксина, Венечка всегда вытаскивал, пробует взять таблетку в рот и обманом передать цыганочкой, угрожает для лучшего всасывания запихать прямо в задницу. В итоге растирает ему по дёснам шарики из капсулы и не даёт промыть рот несколько минут, дерутся, как же хорошо, что всех их научили не бить женщин. — В психушку поедешь! Отвечай хотя бы тем, кто деньги тебе платит! «Психушка» — страшное слово, русскоязычные здесь обычно говорят по названию улицы «Палдиски», эстонцы — Сэвальд, Севочка, Нюша плачет. В побочках у всех антидепрессантов есть суицид — это потому, что сил они дают раньше, чем счастья, и мешок с дерьмом может подняться и реализовать свои давние мечты. Через полчаса Бараш перестаёт выть в подушку, подрывается, и она сразу понимает, куда. Наперегонки бросаются к кухонной аптечной банке из-под витамина Д, в которой, как корит себя Нюша, вполне достаточно для передоза, если ты позер. У него кружится голова от резкой перемены положения, он хватается за стену, пока Нюша бросает банку в унитаз, целиком, закрытую, Бараш достаёт прямо руками и пытается раскрутить. Тысячу лет назад он отказался есть обед из ресторана увидев, что у повара борода. Нюша прыгает ему на спину, катятся по полу, она таки смывает колёса. — А хуй-то у кого больше? А? Тебе линейку в карман положить для сравнения? Шлюха, сука, — он срывается в вой, видимо, всё-таки смог сплюнуть достаточно или толерный уже, фарма-фарма, что ж ты делаешь с нами. Нюша с ужасом думает, что было бы, если бы она успела уйти в офис. На обед они с Чёрным идут вместе. Она не может рассказать ему про Лили — он ведь даже не женщина, говорит про Бараша; ей кажется, что она рыба, которой разрешили ненадолго засунуть жабры в горячую воду, сделать несколько глубоких обжигающих вдохов, которые, конечно, всё равно гораздо лучше их отсутствия. Он сутулится на столовских стульях и кажется каким-то совсем некрутым в своей «приличной» одежде, в ярком промышленном свете, длинные крашенные волосы ещё немного — и умоются супом; Нюшу даже слегка воротит — как можно млеть перед таким? Он не может дать ей никаких таблеток для Бараша, у него вообще свои проблемы. Чёрный закатывает рукав, а там — чёрный синяк на плече. — Любимая моя женщина швырнула в меня банкой с супом. Представляете, да, кроссовер Пикассо с Уорхолом такой вот у нас три дня назад случился в домике. А я банку поймал, между прочим! И съел потом. А жену почесал-почесал и отвёз в белую комнату без лишних раздражителей, её там сразу обкололи. Страшное, на самом деле, зрелище, мать её ещё, конечно же, додумалась в тот же день позвонить, а я лежу на земле в парке на Палдиски с вещами её и телефоном в том числе, реву в три ручья. Весёлый, в общем, получился вечер. Так что простите, красавица, если бы я умел лечить несчастье, то исключительно этим бы и занимался с утра до ночи. Нюша не может отвести глаз от тарелки супа и его над ней волос. — Минутка виктимблейминга: а что ты такое сделал, что ей захотелось тебя прибить? Он мнётся и мычит, выдаёт что-то на тему бесконечной тревожности, оправдывается, что помогал ей, как мог, что всегда и везде он в белом пальто стоит, только в его случае пальто, конечно, чёрное. Десять минут спустя в столовском туалете он опускается перед ней на колени и задирает юбку прямо зубами. Вода в её жабрах ненадолго становится прохладной.