Алая нить

Просторный зал наполнялся протяжным пением из горла граммофона. Черная пластинка скользила однообразными кругами своего единственного пути и позволяла слышать низкий голос, напевающий что-то с французскими нотками в своих речах. Цинцю расставлял старинные пиалы по столу с белоснежной скатертью и не мог удержаться, делая всё мирно — тонкие ноги сами по себе двигались в такт звучавшей музыки, а длинные пальцы плавными круговоротами повторяли за одинокой пластинкой. Мужчина всегда был жаден до искусства — красивого искусства — в любых его проявлениях. Он заказывал многие книги, на любых доступных своему уму языках, посещал театры по мере возможностей, изучал музыкальные инструменты и даже учился танцам. Он хотел бы быть актёром и выступать на сцене под ярким слоем грима с красной тушью у висков. Он мог бы быть писателем и использовать свой прирожденный талант к правильному сложению предложений в захватывающие дух строчки. В конце концов Шэнь обладал чудесным голосом и имел шанс поражать чувства людей своими задушевными песнями. Многие года назад Шэнь Цинцю избрал тернистый путь иной славы. На труднопроходимых и холодных ступенях он посмел взобраться к высотам политической славы. Свои ораторские способности, медовый голос и актерский талант мужчина соединил в единое дело и отдался ему целиком. Служить на благо своей родины было тяжело. Обманывать каждого встречного, плести хитроумные интриги и остерегаться даже союзников — жизнь дипломатии изматывала уставшие нервы и давила на плечи, обтянутые строгим костюмом. В домашней обстановке Шэнь позволил нарядиться в зелёное ципао, более современного кроя — он старался шагать в ногу с изменениями в стране и менять свой порядок жизни хотя бы такими мелочными капризами. Иначе однотипные будни выжмут из него все соки и мужчина станет подобным тем морщинистым, пожелтевшим лицам, которые к своему сожалению он всё чаще встречает посреди ряда совещаний и переговоров. — Шэнь Цинцю, ты хотел меня видеть? — позади раздаётся знакомый до дрожи в пальцах голос и Шэнь поджимает губы, чтобы не выдать своего безграничного счастья слишком широкой улыбкой. Для более надёжной защиты, прежде чем элегантно развернуться к гостю, в руке он распахивает черный веер с вышитыми узорами алых цветов — незаменимый атрибут для скрытия своих эмоций. Он отвлекает от выражения глаз, а пестрый рисунок невольно тянет всё внимание на себя. Но Лю Цингэ не вёлся на эти трюки. Их он просто игнорировал, не замечая, как и многое нежеланное для себя. Осознавая свой далёкий уровень от политических игр, Цингэ даже не желал влезать туда и пытаться разобраться. — Господин Лю, я уже заскучал. Где же вы пропадали всё это время? Встреча должна была начаться более чем полчаса назад,— ласковая улыбка как бабочка порхает по губам. Цинцю приглашает своего давнего знакомого за аккуратный стол и с нежностью наблюдает за привычно-резкими движениями гостя. Лю Цингэ — военный и находится при немаловажных должностях. Ни один солдат не посмеет сделать лишний шаг вперёд без приказания этого мужчины. А голос его, твердый и громкий, заслышат в самых концах армии. Цинцю и Цингэ жили в трудные для человеческого сознания времена. Политическая карта менялась со скоростью дней и что вчера было зависимым — сегодня самостоятельно. Что обладает свободой суверенитета — завтра опустится на колени пред правителем вражеской страны — вслед господской. То в одной точке мира, то в другой вспыхивали военные конфликты и весь мир погряз в молчаливое ожидание своей участи. Казалось, что каждый видел врага в соседе, а на утро готов был перерезать горло брату. Разделяет ли он взгляды со своим отцом или к другим относится? Эти перемены наблюдались во всех слоях населения и Цинцю, вдыхая воздух государственных кабинетов, знал как никто иной, что пора жить сегодняшним днём — наступит ли завтра? — Ты пригласил меня в столь поздний час, чтобы выпить? — Да. Я пригласил тебя в столь поздний час, чтобы выпить. Но мой дорогой друг, разве ты против? Если имеешь другие планы на этот вечер, то я не буду настаивать и проведу остаток дня в одиночку. Настороженное выражение спадает с фарфорового лица Цингэ и сменяется растерянностью. Шэню приходится с удовольствием наблюдать за игрой мимики на вечно строгом лице. К сожалению, приходится опустить взгляд на пиалы, в которые разливал сладкое вино. — Нынче тяжёлые времена. И я хотел бы увидеть тебя сейчас. Мы давно не виделись, мой друг. — Она выглядит старинной,— замечает Цингэ, приняв пиалу в огрубевшие от оружия руки. Молочной фарфор сложил на себя витиеватые узоры янтарных оттенков, смешанных с алыми каплями между протянутых друг к другу линий,— совсем как в тех постановках, на которые ты любил меня таскать. — Люблю и сейчас. Ты прекратил помещать театр со мной. Это даже обижает. — У меня много дел. Сейчас... — Сложное время. Я понимаю. Лучше попробуй, что я тебе дал. Цингэ пожимает плечами и, спрятав темные глаза за обручем густых ресниц, делает несколько коротких глотков. Он был удивлён сперва, отчего его товарищ не воспользовался обычными, нынче так распространенными, хрустальными бокалами, а отдался традиционным деталям. Вкус вина поставил всё по своим местам. Он ласкал разум опьяняющим шёпотом, но выпитого было все ещё слишком мало даже для ощущения расслабленной неги. — Это не виноград. — Грушевое вино. Навевает ностальгию по тем временам, в которых мы не существовали. Бывало такое? Представь только, как задалась бы наша жизнь множество сотен лет назад. Мы бы ходили в длинных ханьфу нежных оттенков, носили бы на своих головах длинные волосы с сложными причёсками и за поясом каждого красовался бы меч тонкой работы, — Цинцю покружил пиалой в руке по воздуху и закрыл глаза, словно представляя всё описанное в своих мыслях, где картина появится ярче и памятней. — У тебя слишком богатое воображение. — Это то, в чем нуждается каждый политик. Как иначе мне придумывать те ходы, если не вообразить перед собой шахматную доску. Нынче ведь все любят такое сравнение выбирать для наших политических игр? Искусство дипломатии нисколько не легче искусства войны. — Искусства войны не существует,— резко отрезает Цингэ, самостоятельно наполняя свою пиалу вновь. — Отчего же? Но Сунь-Цзы писал, что... — Бред. Никакие тактики на военном поле не могут предугадать ход событий. Ключевую роль играет лишь армия и мысли идущих под огонь солдат. Даже самая превосходная и до тонкостей продуманная тактика может провалиться, если мужчины несут в своих сердцах страх и уверенность в проигрыше. — Это, мой друг, уже основы психологии. А ты далёк от них. — По-твоему я далёк от любых стезей, требующих хоть каплю умственных способностей? Цинцю, ты за кого меня считаешь? — Пиала в крепких руках с громким стуком возвращается на стол и Шэнь даже вздрагивает, беспокоясь за хрупкий фарфор. Как бы посуда не покрылась трещинами после визита этого вспыльчивого Лю. — Ты вновь меня не так понял. И не стоит столь быстро пить вино. Какую уже по счёту ты наполняешь пиалу? Третью? Диалог перетекал медленно, как лодка без капитана в открытом море качалась по волнам и меняла свое направление от дуновения ветра — незначительно, лишь на короткий отрезок в сторону. Так их слова текли через губы и пиалы в воздух, сливаясь в бессмысленную беседу без цели и смысла за сказанными фразами. Им бы только не погружаться в молчание — это равно тому, что беспризорная лодка вместо поворота в сторону, склонится вниз и потонет всем своим тяжёлым весом в черной глубине воды. Цинцю знает, что кровавые — по его мнению бессмысленные — расправы добрались до их государства. В очередной раз. Поднебесная, как кусочек недостижимого сладкого пирога, привлекала мух и пчёл со всех окраин просторного сада и каждый хотел забрать себе побольше. Известность обрела также и та весть, что с наступлением первых лучей солнца — уже через каких-то двенадцать часов — генерал армии Лю покинет город. Он отправится на военные сборы, а после его нога ступит на землю, залитую человеческой кровью, и будет дышать он лишь пороховым воздухом, слышать только выстрелы и крики людей. Цинцю чувствовал, как леденеет кровь в жилах от одной только мысли, что на этих битвах может не стать его дорогого сердцу друга. Он может склонить свою голову в болезненной смерти и остаться навсегда среди других трупов. Он может пленником вражеской стороны оказаться и подвергнуться более жестокой смерти — ведь такие люди страну свою не подводят и держат все доверенные им тайны за сотнями замков. — Всё будет хорошо,— произносит Цингэ и хлопает друга по плечу. Шэнь поднимает удивленный взгляд на гостя и возмущается недолго про себя. Как Лю понял ход его мыслей, ведь по жизни своей обладает малой проницательностью? Или лицо Цинцю показалось при этих мыслях, как открытая азбука для первоклассников? — Шэнь, ты главное о себе сумей позаботиться. И тогда никакие волнения не будут отвлекать меня на фронте. — Об этом я и хотел поговорить с тобой, мой друг. В конце месяца я покину эти края,— Цинцю опускает на стол пиалу, из которой он так и не попробовал сладкий напиток. Ему приходится покинуть удобный стул с высокой спинкой и пройтись до тихо звучавшего в стороне граммофона. Он опирается на деревянную узорчатую тумбочку и прячет лицо за тканевым веером. Говорить стало тяжелее, а под внимательным взглядом Цингэ любое слово обрело тяжесть равную тоннам. Шэнь Цинцю ведь взрослый человек со своей жизнью, не имеющей отношения ко всем остальным, так почему за собственные решения вдруг становится стыдно? — Я не уверен, как скоро теперь мы сможем встретиться. Знаешь, Цингэ, из Гонконга после вернуться сюда будет не так просто и... — Что? Гонконг? Шэнь, я ведь не ослышался? — Там безопасно. — Лишь из-за безопасности ты хочешь поджать хвост и как трусливая собака перебежать под подданство британской короны?! Цинцю, я не понимаю тебя! Ты ведь столько сил приложил, работая на благо своей родины! — И что с ней стало теперь?! Лю Цингэ! Выбирай тон и слова, с которыми обращаешься ко мне! Цингэ нахмурился и тотчас замолчал, жалея о грубости сказанных слов, но вернуть их не хотел — он считал правильной свою высказанную мысль и даже желал бы добавить ещё, но все же напротив стоял близкий друг и портить отношения с ним не хотелось даже в такой ситуации. Когда страна в опасности люди показывают свои истинные стороны. Они делятся на группы, коих насчитывается не так уж много в целом — мелкие отличия уже собираются внутри этих основных масс народа. И когда родине угрожает опасность появляются те, кто бегут первыми же как крысы с тонущего корабля. Цингэ не мог поверить, что его товарищ может оказаться одним из таких — он не хотел верить и отказывался. Но что-то внутри кричало, что так надо. Для Шэня это самый лучший выбор и в британской стороне он будет окружён защитой от надвигающихся угроз. Лишь неизвестно, не обернется ли для него в дальнейшем это ловушкой, но на сегодняшний день портовый город был лучшим вариантом. Цингэ тогда может спокойно отдаться атмосфере войны и не терзать своё сердце беспокойствами за близкого человека. — Мой дорогой друг, оставим этот бессмысленный разговор. Я уже сделал этот выбор. И какое бы мнение обо мне теперь ты не имел, просто знай, что я не отрекаюсь от близких мне людей. Я все также на вашей стороне и не хочу терять доверие кого-либо из вас,— Цинцю тяжело вздыхает, но на друга смотреть теперь трудно. Он знал, что ссоры не избежать, но пошёл на этот разговор, который сразу же захотелось прервать чем-то приятным. Шэнь Цинцю отвернулся к тихо поющему граммофону и привычным движением поменял пластинку на ту, где песнь звучала медленнее и плавно перетекала от слова к слову, — Цингэ, ты не хочешь потанцевать? — О каких танцах ты сейчас вообще можешь вести речь? — раздражённо огрызается Цингэ, но замечает на себе взгляд с укором и сдаёт свои позиции. Он одерживал победы в войнах одну за другой, но без боя проигрывал сражения с Цинцю и боялся признаться в своей слабости к этому человеку. Без лишних слов Лю отходит от стола и подаёт руку, навстречу тонкой и нежной ладони. Их тела соприкасаются и Цингэ ощущает внезапную волну невыносимой нежности, которую срочно хочется излить в речах, но он не находит сил озвучить их и только прижимает Цинцю ближе к себе. Их неторопливые шаги скользнули по просторному залу и танец поплыл своей плавной чередой, скользя по звучащей музыке. — Лю Цингэ, мы ведь можем больше никогда не увидеть друг друга вновь. — Да. — Кто-то из нас может умереть. — Может. — Или потерять память. Изменить взгляды на свою жизнь, друзей. — К чему ты ведёшь? Цинцю останавливается, но не отпускает своих ладоней от чужого тела. Он наоборот располагает их на широких, крепких плечах и скользит пальцами к шее за высоким воротом. Губы дарят улыбку, заполненную такой теплотой, что для Цингэ более не надо слышать слов. Он понял больше дрогнувшим сердцем. — Прежде чем мы покинем друг друга, возможно навсегда, я хочу, чтобы ты знал. Я... — Я тоже. Цинцю, я не хочу покидать тебя навсегда. Свою дальнейшую судьбу я вижу лишь с тобой. Какой мне смысл беречь свою жизнь при сражении, если после него мне не удастся взять тебя за руку? И зачем спасать ту родину, в которой нет тебя? Пожалуйста, Шэнь Цинцю, позволь мне защищать твою жизнь. Цинцю с удивлением рассматривает стремительно краснеющие щёки напротив и находит это весёлым. Он позволяет себе тихий смех, спрятавшись за веером. — Ты стал так щедр на слова. Обычно от тебя не дождешься больше чем пары предложений. — Позволь мне любить тебя,— после недолгого молчания продолжает Цингэ, набрав пред этим полную воздуха грудь. Не собираясь дожидаться ответа, он притягивает ещё ближе к себе Шэня и прижимается губами к тонкой ткани черного веера — в миллиметре за разделяющей их преградой в удивлении распахнулись желанные губы. Цингэ отстраняется также быстро, как и принялся за это смелое решение. Он не отпускает чужие предплечья, что сжимал с аккуратной силой, и смотрит с робким, настороженным ожиданием на своего друга. — Защищай,— чуть помедлив, кивает Цинцю и складывает веер с характерным щелчком, — и люби. Лю Цингэ наконец-то позволяет себе выдохнуть с облегчением и улыбнуться — впервые за многие напряжённые недели в ожидании худшего. На пороге неизбежных катастроф с тысячами смертей, когда люди начинают молчаливо прощаться друг с другом и молиться каждый своему богу — кто-то во мраке грядущего порохового неба находит свой свет, что выведет с тёмной тропы неверия. Когда есть за кого сражаться. Ради кого беречь родной город. Ждать перемен и верить в тихие времена. Чтобы снова позволить себе медленный танец.