Not With Haste

      Слова появились у Матиаса, когда ему было ещё семь лет. А сейчас он пока разгуливает по улицам с Бервальдом и Гилбертом, дожидаясь, когда мать позовёт в дом на обед. Внезапно Бервальд поваливает его на землю, заламывает руки за спину и застывает. — Бер? — спрашивает Матиас, затаив дыхание. — Когда это т’б успели нап’сать? — А? — Гилберт, удерживающий Матиаса за ноги, сел.       Бервальд слез с Матиаса, чтобы все могли как следует рассмотреть его руку. Тот отдёргивает рукав, ожидая увидеть там грязь или ещё чего, что приведёт его мать в бешенство, но вместо этого он обнаруживает на руке чёрные чернила. Было всего шесть слов, написанных дрожащим, но понятным почерком, и пара знаков препинания. Все трое на мгновение замолкают, а потом Гилберт резко встаёт. — Мне пора, — говорит он, не глядя в глаза Матиасу. — Чего? — он ахнул, — Почему? — Я просто… слушай, Гроссфати уже наорал на меня за то, что безобразничаю, и я просто знаю, что он рассердится, если я скажу ему, что связался со знатью, окей? — Знатью? — Матиас встал, — Гил, ты же знаешь, что я не из этих. Ты был у меня и точно знаешь, что у нас не- — Знаю, но теперь, по-видимому, всё наоборот! — рявкнул Гилберт, — Признай, если твоя вторая половинка умеет читать и писать, то она всяко высших кровей! Либо это, либо они купцы какие-нибудь. И в любом случае, теперь мне придётся обращаться с тобой по-особенному! Матиас с трудом пытался подобрать слова: — Но, Гил… — Короче, ув-увидимся, ладно? — Гилберт уходит, но не без колебания. Матиас хотел последовать за ним, но не знал, что сказать, если всё-таки поймает его, прежде чем тот вернётся домой. — Дай ему пр’ти в себя, — пробормотал Бервальд, стоя позади Матиаса, — Ты же знаешь, что он отпрыск какого-то прусского генерала. У него много ист’рий со вс’ми этими словами. — Не нужны мне истории, — сказал Матиас, хмуро посмотрев на свою руку. И он, конечно же, ничего не смог прочесть. Да и никто из его знакомых не сможет. Грамотность жёстко ограничена и доступна только для тех, у кого есть деньги на книги и учителей, ну, и для тех, кто пишет законы. Простолюдины вроде него не читают.       Но если эти слова, ясно написанные на его руке, что-то и говорят ему, так это то, что — это важно, кем бы ни была его вторая половинка. Слова обычно не появляются до тех пор, пока родственная душа не овладеет хотя бы базовым правописанием. И чем раньше, тем они выше на лестнице власти.       Подумав о тех историях, которые он постоянно слышит о правилах дворянства, боях и ожиданиях, Матиас почувствовал смутную тошноту. А потом он ещё внимательнее всмотрелся в тонкую надпись. Кто-то, видимо, часами тренировался с учителем, чтобы написать всё правильно. И все знают, что как только ты сделаешь это, твоя вторая половинка увидит результат. Если эта самая половинка будет практиковаться и дальше, то надпись на руке Матиаса станет аккуратнее со временем. Если мать Матиаса раздобудет достаточно денег, то он заплатит кому-нибудь, чтобы узнать, что же там написано. — Собираешься встретиться со чтецом? — спросил Бервальд, словно прочитав его мысли. Матиас оторвался, а потом покачал головой. — Я не хочу волновать матушку по этому поводу. — Ты же знаешь, что она будет беспокоиться. — Что? Почему? — Ну, что, если р’дители твоей второй половинки будут недовольны тем, что ты из пр’стых людей? Матиас моргнул. Он и не думал об этом. — Ну и как они меня найдут тогда? Тут полно обычных простолюдинов. — Может, слова дадут им п’сказку. — Уж не знаю, — Матиас поморщился, — Тогда, пожалуй, всё-таки спрошу у матушки. — Хочешь, пойду с тобой? Бервальд сегодня на удивление любезный. Обычно он просто ворчит на всё, что выдаёт Матиас. А последний просто списывает это на странное стечение обстоятельств сегодняшнего дня и лыбиться. — Да, спасибо, дружище. Они направились по переулку туда, где живёт Мат, и он ловит Бервальда, подбирающегося к его руке, которая раскачивается в такт походке. — Чего? — К’думаешь, вы поженитесь? — Ну, она моя родственная душа, так что, думаю, наверное. — Ты уж сильно этим не гордись. Матиас разразился хохотом. — Да не. Это просто соулмейт, Бер. А я — это всё ещё я.

***

— Ого, ваша светлость, видно, ваш подчерк с каждым разом становится всё лучше! — А? Ох, спасибо, Тино, — сказал Лукас, оторвавшись от книги. Он умел читать почти все свои одиннадцать лет, но вот письмо ускользало от него лет до шести, потому что он всё никак не мог выбрать, как лучше держать перо. Даже сейчас он не вполне удовлетворён шаткими буквами в своих письмах, но он будет и дальше практиковаться. В конце концов, если он хочет унаследовать титул своего отца, его почерк и грамотность должны быть безупречны. — Это должно быть захватывающе, — продолжил Тино, — Знать, кто твоя родственная душа. Лукас перестал читать и посмотрел на Тино. — И что? Тино сощурился, — его нервная привычка, которая наводит других на мысль, что он, видимо, сожалеет о сказанном. — Ну, теперь она знает, кто ты. — … Да, пожалуй, ты прав, — Честно говоря, Лукас никогда особо не задумывался обо всех этих родственных душах. Его собственные родители подверглись инсценировке; их родители рассказывали друг другу, что за слова у их детей, а потом дети ими и воспользовались, когда впервые встретились. Это создавало искусственную связь, но всё-таки связь. Лукас предполагал, что и у него будет так же, но он не возражал бы, если бы представился случай встретить настоящего соулмейта. Его мать умерла, отдав жизнь его младшему брату Эмилю, но, насколько Лукас помнил, их родители всегда делили дружеское молчание в лучшем случае и горькие уколы в худшем. Такие отношения работали, но только отчасти.       Однако слова у Лукаса всё ещё не проявились, так что он не знал, как сложится его судьба. Уже становится немного поздно. Честно говоря, Лукас думал, что будет последним, чьи слова проявятся. Но учителя говорят, что не стоит беспокоиться. Купеческие дети, например, по-настоящему не учатся писать лет до девяти-десяти, и они всё равно прекрасно подойдут друг другу. — Тино, — вдруг спросил он, — Ты уже получил слова? — Ох, нет, — ответствовал тот. — Но твоя вторая половинка, вероятно, уже увидела их, так? — Простите, ваша светлость, но нет. Я всего лишь слуга. Лукас вроде как знал, что слуги не умеют читать, но он всегда отодвигал это на второй план. В его мире есть инсценировки и естественные совпадения, и все они происходят примерно в равной пропорции, вот и всё. Униформа слуг прикрывает их голые предплечья, а Лукас не разговаривает с простолюдинами.       У него родилась идея. Тино всегда был дружелюбен, и Лукасу действительно нравилось его общество. И таким образом он даже и сам мог бы попрактиковаться. — Я могу научить тебя, — предложил он. Тино вздрогнул. — Ваша светлость?.. — Только это будет секретом. Твой соулмейт, может, будет впечатлён твоим образованием, да и помогая тебе, я бы усовершенствовал и свои навыки. — Ваша светлость, я- это незаконно, вы же знаете! — И что? — Лукас никогда не понимал этих законов. Если он получает такое удовольствие от чтения книг, так почему другие должны быть лишены этого? Точно так же, как никто не должен быть лишён слов на своих руках, — как и он сам, например. Всё же ехидные комментарии его отца довольно колкие. — Ну, ваша светлость, вы очень добры… но нет, спасибо. Лукас моргнул, замерев, чтобы убедиться, что он не ослышался. — Но… почему? Тино уже давно преодолел стадию страха перед статусом Лукаса. Хотя он всё ещё и использует титулы для собственного удобства, он вполне осознавал, что Лукас ждёт, что он выскажет своё мнение. — Во-первых, это незаконно, — объяснил он, — Вы же знаете, что мне нужна эта работа, чтобы помочь своей семье, ваша светлость.       И Лукас правда это знал. Уже в двенадцать лет Тино неплохо справлялся на кухне и выполнял просьбы Лукаса, адресованные специально ему: принести чай и прихватить тарелок, например. Научить писать, а потом однажды встретить его родственную душу означало бы прятать руку этого человека до конца жизни или рисковать арестом Тино. И Тино можно было бы в любой момент его жизни считать непригодным к службе, если бы эту надпись увидели. — Но даже помимо этого, ну- Я знаю, что мне придётся подождать свою вторую половинку, независимо от того, грамотен я или нет. Я уже почти уверен, что она у меня будет, так зачем тогда заставлять кого-то беспокоиться о том, высших я кровей или нет и защите меня от ареста? — Но разве ты не хочешь с полной ответственностью когда-нибудь заявить, кто является твоим человеком? Разве ты не хочешь быть полностью уверен? Тино лишь пожал плечами. — Я думаю, что просто сам узнаю когда-нибудь. Я просто должен быть терпеливее. Это всё, что может сделать каждый из нас, даже тот, кто умеет писать. Лукас медленно кивнул. — Полагаю, ты прав. Терпение и всё в таком духе. — Не волнуйтесь, ваша светлость, — сказал Тино с мягкой улыбкой, подхватив поднос с недопитым чаем. — Ожидание — это всегда тяжело, но я слышал, что оно того стоит, — И он закрыл дверь в комнату Лукаса.       Лукас с минуту смотрел на свои вечно пустые руки. Лучше бы эта его вторая половинка действительного этого стоила. Как бы то ни было, ему хотелось дать кому-нибудь по башке за то, что он так долго учится писать. Но под его гневом скрывались страхи-близнецы. Во-первых: что его половинка «не того сорта». Во-вторых: что её нет и вовсе. Ну и что с того, что нет? У него брат, которого он должен любить, дом, за которым он будет когда-нибудь присматривать, и книги, которые займут его мысли. Поэтому он снова открыл книгу и продолжил чтение.