Not With Haste

— Я нашёл своего соулмейта. Матиас чуть не подавился курицей. — Господи, чувак, нельзя так сразу говорить такие вещи, пока кто-то ест! — Мне пришлось отомстить тебе за ту фигню с мышью.       Прогундосив и вытерев слёзы с глаз, он обратил своё внимание на Бервальда. Они сидели у подножия пристани и обедали, наблюдая за рабочими на верфи. У Бервальда не было слов на руке, поэтому теперь, когда он всё-таки начал об этом говорить, он стал объектом другого рода насмешек этой темы: «Ты уверен, что ничего странного на ужин не ел?», — это было как раз то, что Матиас хотел, чтобы тот услышал. Но вместо этого, он носил длинные рубашки даже летом и обязательно тёмные, если может их найти, потому что мокрая белая ткань прилипает к его рукам и выдаёт его. К счастью, прикрытые предплечья — проявление скромности, ожидаемое ото всех. — Его зовут Тино, — начал он, но Матиас уже успел перебить его: — Э, Тино? И откуда я знал, что это будет парень? Бервальд свирепо посмотрел на него. — Точно также, как четыре года назад ты начал обращаться к своему соулмейту на «он». М'гу я продолжить? — Матиас кивнул, усмехнувшись. — Я встретил его на рынке. Он что-то покупал для того богатенького дома, в котором работает, и… ну, это он. — О-о-о-о-о, ну наконец-то у Бервальда кто-то появился! — проорал Матиас, — И что же ты сказал ему? Это было незабываемо? Впервые за долгое время, насколько Матиас помнил, Бервальд покраснел. — Я… нет. — Что «нет»? — Я нич'г' не сказал.       Улыбка Матиаса застыла. Все что-то говорят. Вот откуда они узнают всё. Матиас смутно понимал, как это всё работает: один говорит, другой распознаёт и сверяется, а потом они живут долго и счастливо. Но чем больше он об этом думает, тем труднее ему представить себе кого-то без слов, просто знающего. — Тогда откуда ты знаешь, что это он? — надавил он. Бервальд неловко пожал плечами. С другой стороны, нет ничего такого, чего бы давний приятель Матиаса не делал без неловкости. — Я просто знаю, и всё. Я видел, как он разговаривал с торговцем и улыбался, и просто понял. — Но, что, Бер, что именно? — Что именно с ним я хочу прожить всю жизнь. Может, что даже нужно провести её вместе. — Без слов и всего остального? — Б'з слов. Матиас медленно кивнул. — Я ничего не упустил. — Ещё как упустил, Бер. Ты просто чудишь. — Да-а? А кто-то ты такой, чтобы так говорить? Это ты уже много лет твердишь о том, как бы тебе хотелось уметь читать, а чтобы твой соулмейт — нет. Что это по-твоему? — Чувство одиночества, — пробубнил Матиас, чувствуя себя несколько смущённым. Через несколько лет он начал осознавать: его неграмотность означает, что у его второй половинки нет ничего на её собственной руке. Сама мысль о том, что кто-то в этом мире смотрит на свою руку, на которой ничего нет, заставляла его желудок перевернуться. В тщетной попытке компенсировать это он ворует обрывки бумаг, которыми пользуются купцы, и пытается разобраться с буквами и символами. Он уже знает, что точка после букв обычно заканчивает предложение. А иногда точка превращается в линию или в закорючку, а может также стоять над закорючкой. У Матиаса же в конце его слов только точка.       Только Бервальд знал, что он ворует. Матиас прячет их, и иногда обращается к нему за помощью в поисках закономерностей. Трудно, однако, когда не слышишь всех этих слов, чтобы узнать, какая буква какой звук передаёт. Они оба это знали, но из-за преданности Бервальда и безрассудности Матиаса, они продолжали пытаться. Матиас вздохнул. — Но это немного другое, Бер. Я нарушаю закон — и это одно, но моя вторая половинка ждёт меня. Я бы чувствовал себя дерьмово, если бы не дал ему понять, что жду его, верно? Тем более что мне потребуется больше времени, чтобы найти его, учитывая, что он из тех и всякое такое. Бервальд приподнял одну бровь. — Так чем же отличается мой? — Ну, откуда ты знаешь, что ты… — Матиас намеренно игнорировал всё более мрачный взгляд друга, — Это вполне законный вопрос, признай это. — Я знаю это точно так же, как и любая другая родственная душа. Он само совершенство, Мат. Ты просто его не видел. — А ты просто с ним не разговаривал, — Матиас похлопал себя по руке, — Сила слов, помнишь? Бервальд закатил глаза. — По крайней мере, я встретил его раньше, чем ты встретишь своего. — Ну это удар ниже пояса, Бер. Ты же знаешь, что не я это решаю. — Но ты пока можешь к'-чт' для него сделать. — О, точно так же, как ты можешь поговорить с Тимо в любое время? — Он Тино, и я могу. — Отлично, — Матиас доедает цыплёнка и складывает кости с ухмылкой, которую Бервальд уже начинает опасаться. — А знаешь что? Я собираюсь научиться читать, а ты — поговорить с Тино. И мы сделаем это вместе, а то мы сейчас выглядим как два труса. Бервальд приподнял брови. — Ты же понимаешь, что есть разница между обычной болтовнёй и нар'шением закона, да? — Значит, ты меня опередишь, так? — сказал Матиас, с ещё более острой ухмылкой. Он знал, что делает. Он знал Бервальда, и этому нужен пинок под зад, иначе он будет годами смотреть вслед Тино и не скажет ни слова.       Если честно, Матиасу тоже нужен этот пинок. Он никогда не признается в этом, но смотрит на свои украденные бумаги даже без Бервальда, с которым можно было бы провести мозговой штурм. Он не мог выкинуть из головы образ кого-то плачущего, — или, что ещё хуже, постоянно удерживающего себя от этого, — потому что каждое утро просыпается с пустым предплечьем. Он слышал, что аристократы пользовались иглами и чернилами с Востока, чтобы писать слова там, где их не было. Этот процесс кажется болезненным и унизительным в придачу.       И это так-так несправедливо. Если Матиас будет смотреть на изящный, тонкий почерк на своей руке и задаваться вопросом, кто же его написал, то, почему бы его соулмейту не сделать также? Матиас молился, чтобы его вторая половинка чувствовала себя такой одинокой и изгнанной только в его голове. Тюремное заключение за незаконную грамотность мало что значило для него, особенно, если он будет осторожен. Особенно, Если его вторая половинка тоже может о нём думать.

***

— Я получил слова. Лукаса не так-то легко напугать, но этот голос из дверного проёма внезапно разбудил его. Откинув одеяло, он жестом пригласил Эмиля войти и сесть рядом с ним. — Тогда давай посмотрим, что там. Оба брата были светлокожи и стоичны, однако оба знали, что дрожат. Лукас — от любопытства. Эмиль — от чего-то ещё. Эмиль протянул левое запястье, чтобы его четырнадцатилетний брат посмотрел. Лукас осторожно взял его и приподнял рукав, открывая- Ладно, похоже, это не на их языке. Это даже другой алфавит. — Они появились ночью, — мягко ответил Эмиль, — Я думаю, что это иностранец.       Лукас на мгновение задумался над словами брата. Кажется, это всего пара знаков. Может, они означают какую-то фразу типа «извини». Он подумал, что эти знаки откуда-то с дальнего Востока, и которые он, конечно, не понимает. Его отец — дворянин, а не купец, поэтому Лукас должен думать о совершенствовании своего родного языка, а не о знании других.       Он посмотрел Эмилю в глаза и почувствовал укол сочувствия. Эмиль всегда был немного домоседом и цеплялся за Лукаса с самого рождения, и хотя в последнее время он уже немного остыл и выказывает меньше привязанности, но всё равно не проявлял интереса к миру за пределами дома. Родственная душа в виде иностранца открывает двери для путешествий и торговли, — многие торговцы предпочитали татуировать чужеземные слова на своих детях, у которых этих самых слов не было, — но Лукас с трудом мог представить себе этого же ребёнка, которому он читал в течение многих лет, садившегося на корабль, чтобы путешествовать по миру. — Итак, — сказал Лукас после паузы, — Как ты себя чувствуешь? — Мне страшно, — сказал Эмиль, и Лукас не мог не фыркнуть на неизменную прямоту своего брата, — Я хочу остаться дома с тобой, Лукас. Я не хочу путешествовать. И я точно не хочу, чтобы какой-то иностранец пытался меня поцеловать, — сказал он так, как будто сама мысль об этом оказывала пагубное влияние. Лукас ослабил хватку на запястье и взял за руку. — Прежде всего, — сказал он, — ты всегда будешь со мной, всю свою жизнь. Ты всегда будешь моим младшим братишкой. Но так и тот человек всегда будет твоей второй половинкой, и это тоже хорошо. Я знаю, что это страшно, но, может быть, тебе понравится. И у тебя, вероятно, ещё много времени впереди, прежде чем ты встретишься с ним. — Значит, мне придётся выучить этот язык? — Нет, если не хочешь. Кто знает? Может, этот человек хочет приехать сюда и остаться тут. — Ну… я не хочу, чтобы он чувствовал себя неудобно, — сказал Эмиль, покачивая руку Лукаса, как делал в детстве. — То есть, если им придётся говорить на нашем языке. — Тогда, выучи, — ответил Лукас, пожав плечами, чтобы свести к минимуму напряжение Эмиля по этому поводу, — Сейчас, потом — не имеет значения. Просто теперь ты знаешь, что у тебя есть родственная душа.       Эмиль хотел было заговорить, но в последний момент передумал. Как только Лукас замолк, он сразу понял, что хотел сказать. У него до сих пор не появились слова. В таком случае этот соулмейт либо простолюдин, либо идиот. Его отец, естественно, просматривал публичные записи в поисках человека со словами, написанными почерком Лукаса, но хранителям этих записей очень трудно имитировать стиль почерка, да и многие простолюдины могу избежать своей регистрации из-за грязи на руках или работы. Лучше уж не иметь ничего на руках, чем иметь не те слова. Пустые руки можно нататуировать, но шаткий отпечаток простолюдина должен быть исправлен или полностью искоренён. И то и другое чрезвычайно болезненно. Как и всё, что связано с этими «неправильными» словами. Эмиль всё ещё выглядел так, как будто хотел что-то сказать, но из вежливости молчал. — Можешь спрашивать, — сказал Лукас. — Ты рад, что у тебя нет слов? — Эмиль зарделся, — Я вот не уверен, что мне это нравится. Лукас на мгновение замолк. А затем: — Нет. На самом деле, нет. — Почему? Это потому что твоя половинка — не как мы? — Нет, не в этом дело. Более того, я бы хотел знать, кого искать. Я не хочу всех этих "постановок", но я знаю, что у меня нет другого выбора. Но, возможно, у меня была бы больше свобода выбора, если бы я знал, что собирается сказать мне этот человек, если б я мог знать, чего ожидать. — А эта постановка… — это больно? — По-моему, не сразу. Это больше похоже на- ну, на наших родителей, — Лукас старался избегать разговоров о матери, которая умерла, отдав ему жизнь, но с появлением слов, Эмилю нужно знать, что ему относительно повезло, — Их свели, и большую часть времени они ладили, но я знал, что они всё ещё чего-то ждут. Как будто они отрезали что-то от себя и не могли вспомнить, что именно, но что-то явно было не так. Но ты об этом можешь не волноваться, — сказал он, сжав его руку, — Потому что у тебя больше шансов на счастье. Если твоя вторая половинка примерно того же возраста и научилась писать так рано, то она, скорее всего, имеет высокий статус. И если она не отсюда, то должна приехать сюда в какой-то момент. Иначе, у тебя была бы другая родственная душа. Наверное, она будет торговцем. Отец, может, и будет не в восторге от того, что ты женишься на иностранке, но они всё равно приносят власть и статус. — И она могла бы мне понравиться. Лукас помолчал. — И она могла бы тебе понравиться.       В коридоре прозвенели большие часы, и братья поняли, что пора завтракать. Их отец присоединится к ним и, без сомнения, увидит знаки. А потом проведёт остаток дня, планируя идентифицировать язык и отправить образцы почерка Эмиля в семьи иностранцев, чтобы организовать всевозможную раннюю встречу. Лукас встал, и Эмиль отпустил его руку. Он пытался уверить себя, что уже большой, но Лукас видел, как он колеблется и всё равно тянется к его руке. К его удивлению, Эмиль сжимает её, когда они спускаются по лестнице. — Твой соулмейт, скорее всего, просто идиот, — сказал Эмиль. Лукас моргнул. — Потому что ещё не научился писать, — уточнил он, — Ему следовало бы быть повежливее. Он наверняка знает, что ты ждёшь. Лукас обдумал его слова, а потом вздохнул. — Наверное.