Дотянуться до тебя

Пасмурное и холодное утро позднего ноября. Арсений зябко ежится, скрещивая руки на груди, смотрит в окно, за которым темно и серо. Он не любит это время года – обычно при нем чувство одиночества ощущается, как никогда, а настроение катится вниз, заставляя балансировать почти на грани депрессии. Поздняя осень – тоска. Поздняя осень в Петербурге – особенное испытание. Попов вздыхает измученно, но вместо трагичного выдоха слышится хрип – и вот он уже заходится в кашле. Заболел. Еще одна приятность в подарок от злополучного времени. Он прокашливается, сжимает пальцами кожу на предплечьях – холодная совсем – и решает, что нужно все-таки одеться. Но замирает, когда чувствует чужое тепло: его обнимают со спины, кладут руки поверх его, все еще скрещенных на груди, чуть сжимают их. — Кашляешь и при этом мерзнешь раздетый у окна, — голос Антона тихо хрипит где-то над ухом, но не от болезни, а скорее спросонья. — Уже собирался одеться, — расслабляется, наслаждаясь желанным теплом, слегка откинув голову назад, упирается затылком в чужой лоб. Шастун сонно сопит, зарывается носом в его волосы, а потом медленно, почти лениво целует в загривок. — Ты померил температуру? – расцепив руки, отстраняется. —Тридцать восемь, — голос брюнета звучит почти что виновато. — Шуруй обратно в постель, — Шастун выдает недовольным командным тоном, потом разворачивается и, на ходу потирая глаза и зевая, уходит на кухню, — кофе? Арсений не знает, как все это вышло. Почему одним декабрьским вечером он, увидев входящий вызов от знакомого номера, решил ответить на звонок. Почему сорвался со всех ног из-за столика в ресторане, выбежал на улицу в одном пиджаке, ответил раньше, чем успел обдумать, что он может сказать. Не знает, почему слетевшее с губ «Антон?» было таким правильным, словно простое решение самой сложной задачи. Почему все последующие фразы – неловкие, с длинными паузами – были такими же правильными. Не знает, почему соглашается на просьбу Шастуна увидеться в следующий раз, когда он будет в Москве по делам. Точно не знает, почему срывается на интервью с малоизвестным и абсолютно неинтересным ему до этого журналом, срывается и едет в столицу, когда страна едва успела отойти от новогодних праздников. Нервно кусает губы, когда самолет идет на снижение, откровенно ругает себя, когда выходит из здания аэропорта: чего добивается? Для чего приехал? После стольких жертв и усилий, приложенных для того, чтобы разорвать эту связь, что он здесь делает? Видит приближающуюся знакомую высокую фигуру, хочет было начать оправдываться, но слова произнести не может: его обнимают. Крепко, долго, почти душаще, не дают ни отстраниться, ни вздохнуть. Обнимают как того, кого ждут очень долго, в чье возвращение всегда верили. Не как того, кто сбежал трусливо, разбив сердце. И в этом объятии всё: настоящее отношение Антона, все недосказанное, но такое необходимое. И он сдается. Смыкает руки в замок за чужой спиной, утыкается носом в шею, вдыхает знакомый запах. Следующие пол года для них будут тяжелыми. «И мы знаем, что ничего красивее в своей жизни увидеть невозможно – это любовь». Настоящие чувства преодолеют любую преграду. Арсений почти готов отказаться от этих слов – спотыкаются о преграды они слишком часто, и все это выливается в совсем некрасивые ссоры. Отношения Москва-Питер. Расстояние, недосказанность, не разрешенные проблемы прошлого давят даже сейчас, хотя каждый из них знает: нужен. Хочет быть рядом. Закрытость Попова, отрицание происходящего нет-нет, да проскакивающего в синих глазах, сводят Антона с ума: срывается на крик, трясет его за плечи, моля хотя бы поговорить с ним, а не накручивать себя в одиночестве. Бесконечная ревность Шастуна, упреки, постоянный страх, что вместо него ищут кого-то «нормального», кого-то удобнее, кого не нужно будет скрывать от прессы и родителей. Они вместе, но недосказанности и расстояния между ними будто бы становится только больше: ссоры происходят все чаще, они заканчиваются крупными скандалами. В один из таких брюнет психует и практически по приезде обменивает обратный билет на ближайший: улетает вечером того же дня, когда прилетел, хотя они должны были провести выходные вместе. Шастун, в традициях лучших любовных драм, летит следом. Попов снова сдается: Антон с намокшей и пушистой от дождя челкой походит на взъерошенного воробья, милого такого, что все его пламенные речи кажутся такими неуместными и ненужными, а вот он сам – нужным. Очень. Оба берут отпуск и проводят целую неделю вместе: из дома почти не выходят, разве чтобы купить продукты, или для редких прогулок в парке. Валяются в кровати, заказывают много вредной еды, на которую Попов ругается в первое время, смотрят старые фильмы. Много разговаривают и смеются. Целуются, держась за руки. Растворяются в ночи, отдаваясь друг другу без остатка. Арсению кажется, что чувствовать так много, так сильно – сумасшествие, что это невозможно. Но чужие губы касаются кожи, вырывая из груди очередной стон. Шастун их пальцы переплетает, смотрит глаза в глаза, шепчет что-то дрожащими губами, ловит каждый выдох. Попов плавится: льнет ближе, прижимает к себе, оставляет на коже засосы и царапины. Дышит им, впитывает его запах, тихий хриплый голос и несдержанные стоны, будто пытаясь стать с ним одним целым. И становится: будто уже не помнит, какой была жизнь ДО. До пробуждений с ним в одной постели. Долгих минут, которыми он осматривал чужое лицо: смешную родинку и уши, подрагивающие во сне светлые ресницы, красивые, сексуальные губы, из которых иногда совсем не сексуально слюна стекала на подушку. Арсений не хочет помнить, какой была жизнь до этого. Ему нравится все: сонный и иногда ворчливый по утрам Шастун, который, вместо того, чтобы встать, сгребал его в охапку и начинал целовать раньше, чем успевал открыть глаза. Его домашний растрёпанный вид, то, как на нем сидят пижамные штаны брюнета – чуть коротковаты, их ленивые завтраки и очень не ленивые ночи. Но они ссорятся. И в этот раз как никогда прежде. Из-за коллеги Арсения, которая усердно написывает и названивает ему всю эту неделю. Из-за его короткого «просто коллега». Из-за сорвавшегося Шастуна, который все еще ощущает, будто на место рядом с Поповым проводится конкурс – конкурс, в котором помимо него еще с десяток кандидатов, перед которыми, кажется, у него нет преимущества, ведь Арсений не успокаивает, все еще толком не говорит о своих чувствах, откровенно избегает. А еще никто до сих пор не знает о том, что между ними происходит. Ни родители, ни друзья, ни коллеги. По просьбе самого Попова ничего не раскрывается — Антон соглашается, считая, что пока что так и правда будет лучше, и ему просто нужно время. Но теперь задумывается: а наступит ли нужное время вообще? — Знакомая, просто коллега, чего ты взъелся, — Арсений устало трет переносицу, прикрывая глаза. — А я тогда кто? – голос ломается, он не хочет вести разговор в таком ключе, но сил уже не остается, — просто бывший коллега? Попов на него глаза поднимает, а в них — горечь и усталость. И молчание. Но потом он говорит то, что множество раз обдумывал, но так долго не решался сказать: им нужно расстаться. Перестать ломать друг другу крылья, жить между двумя городами. Воровать чужую жизнь, врываться на несколько дней, чтобы потом вновь пропасть на неопределенное время. Перестать душить друг друга многочасовыми разговорами по телефону, ссорами, страстными поцелуями, неописуемой нежностью, очередной ревностью. Все с самого начала было сложно. Сложно и непонятно, но теперь Арсению кажется, что вовсе откровенно хуево – и с его губ срывается «расстаться». Такое же болезненное, вымученное и отчаянное, как их первый поцелуй декабрьской ночью. Потом говорит так долго, убедительно, так настойчиво, что сам себе верит: и про неправильность их отношений, что они напрасно мучают друг друга, и про то, что у них ничего не выходит и не выйдет никогда. Антон не отвечает: замирает на месте, беззвучно шевелит губами в порывах что-то сказать. Не говорит. Только кивает, словно бросая безмолвное «понял». Собирает вещи и уже через двадцать минут слышится хлопок закрывающейся входной двери. Попов сползает по стене, когда дрожащие ноги все же отказываются его держать. Ушел. Действительно ушел. Арсений держится поначалу, убеждая себя, что так - правильно. Так нужно, для Антона же так будет лучше. Он светлый, солнце чистое, заливающее своим теплом все пространство, в котором находится. А Попов тянет его вниз своей неспособностью – нежеланием? Страхом? – высказать свои чувства. Шастун заслуживает того, кто сможет показать ему, что он самый нужный. У него вся жизнь впереди – жена, ребенок, собака и семейные поездки на дачу. Та часть, которая у Арсения уже была. То, что он не может позволить себе у него отобрать. Попов убеждает себя в этом, хотя у самого душа ноет так, что он готов на стену лезть. Волком воет, но останавливает себя от звонка. Стирает вымученное и не отправленное «пожалуйста, вернись». Оставляет в пустоте комнаты сорвавшееся «останься со мной». Но через две недели, одним тихим августовским вечером, Шастун появляется у него на пороге. Серьезный, спокойный, с огромными сумками. «Будем жить вместе» — больше констатирует факт, чем предлагает. На опешившего Попова внимания будто бы не обращает, а может просто дает время свыкнуться: проходит в квартиру молча и сразу начинает располагаться и раскладываться, как по приезде домой после затянувшегося путешествия. Арсений лепечет что-то несвязное, практически задыхаясь, пока Антон не обрывает его коротким «прости, что так долго». Шастун, даже не смотря на брюнета, свои вещи раскладывает, попутно рассказывая, как за это время разбирался с делами и квартирой в Москве. Смущенно-виновато улыбается, сообщая, что Арсению придется ужаться и освободить место под его шмотки. Брюнет смеется впервые за долгое время. — Ты правда переедешь в Питер ради меня? Антон отвлекается от складывания какой-то футболки, улыбается так тепло, что у брюнета мурашки по коже идут. — Ради нас. И Попов, в который раз, сдается. Только теперь осознанно, искренне желая этого: теперь все будет по-другому. Он понимает, что для Антона, привыкшего к жизни в шумной столице, где все его рабочие связи и друзья, означает этот переезд. Молчаливое, но уверенное «ты важнее всего». Арсений хочет показать, что это взаимно. И они будто знакомятся заново: пытаются понять, услышать друг друга, открываясь в мелочах. Казалось бы, столько лет, проведенных вместе, идеальное взаимопонимание - это когда даже слов не нужно, как у них на сцене. Оказалось, что в отношениях они очень даже нужны. Важны, необходимы, даже если очевидны. Это не всегда дается им легко, продолжают проскакивать ссоры, но теперь они точно знают: они вдвоем против проблемы, а не против друг друга. Они не торопятся, дают друг другу время, ведь даже сейчас отголоски пережитого отдаются внутри каждого из них. Арсений порой просыпается посреди ночи, испуганно, практически на грани паники мечется в поисках Шастуна, с которым в его очередном кошмаре случилось что-то заурядно плохое. Антон не расспрашивает, лишь молча обнимает, прижимая к себе, и целует в висок, успокаивая. Шастун, в свою очередь, все так же много курит, особенно после ссор. Тенью выскальзывает на плохо утепленный балкон, закуривает не одну сигарету, нервно постукивая длинными пальцами по балконной раме. Попов не ругается, хотя беспокоится о его здоровье, да и откровенно не любит запах табака. Только молча выходит на балкон с пледом в руках, укрывает подрагивающие плечи, когда Антон в очередной раз ускользает туда в одной футболке. Неидеально? Да. По-настоящему? Совершенно точно. То, что между ними, такое же настоящее, как сегодняшнее ноябрьское утро, которым заболевший Арсений сидит в постели, укрытый одеялом, и пьет горьковатый кофе – Шастун снова зерна пережарил. А Антон гремит чем-то на кухне, вызывая у Попова неподдельный интерес и даже некоторый страх, поэтому, натянув теплую одежду и носки, он направляется на звук. Проходит на кухню, молча садится на стул, стоящий возле стола позади Шастуна, который возится с чем-то около плиты. С минуту смотрит на него претензионно-непонимающе, словно кот, который наблюдает, как хозяин из его лотка какашки ворует. — Что ты делаешь? – наконец не выдерживает он. — Аа, — от неожиданности тянет Антон, видимо, увлекшийся настолько, что не заметил, как на кухню кто-то зашел, — суп готовлю. — Суп? – голубые глаза округляются от удивления. Не то, чтобы суп – поразительное явление. Было бы правильным смысловой упор вопроса сделать на слово «готовлю», ведь Шастун и «готовлю» - это обычно мини-апокалипсис местного разлива. Как бы он не старался, но обычно все его попытки заканчивались сожженными продуктами или даже посудой. Арсений его обидеть не хочет, но и рисковать своим желудком не готов, поэтому чаще всего готовит он – Антону доверено разве что сварить пельмени, почистить картошку, да салат покрошить. С последним, кстати говоря, в прошлый раз он справился не очень хорошо – порезался так глубоко, что Попову пришлось искать затерявшуюся в ебенях аптечку. Поэтому вот удивление Арсения сейчас граничит с опасением. — Ну бульон куриный, — почти закатывает глаза, словно его заставляют говорить очевидные вещи, — ты же болеешь. — Шаст, а может не надо? Антон, кажется, глубоко оскорбляется такой недоверчивой интонацией, разворачивается к нему, скрещивая руки на груди, хмурится так, что между бровей пролегает складка. Попов губу нервно закусывает, словно понимая, что шел по минному полю и наступил явно не туда, куда нужно было. — Хочешь сказать, что я даже обычный суп приготовить не способен? — Тош, я не.. – Арсений подрывается со стула, протягивая к нему руку, но тут же осекается, видя как серьезное выражение лица сменяется на хулиганскую ухмылку. — Да не ссы, — смеется, поворачиваясь обратно к плите, — это будет самый вкусный суп в твоей жизни. Попов облегченно вздыхает, усаживаясь обратно на стул. Забирается на него с ногами, обхватывает руками колени, наблюдает за происходящим из-под сбившейся на глаза темной челки. Шастун увлеченно что-то бормочет себе под нос, глядя в телефон, видимо, сверяется с рецептом. — Лук порезать и обжарить в масле, ага, это я могу.. – по кухне разлетается звук ударов ножа по доске. — Ты же знаешь, что тебе необязательно было оставаться и нянчиться со мной? — Знаю, — Шастун, кажется, полностью поглощен процессом. — У тебя много дел, – Арсений опускает ноги на пол, сжимает в пальцах ткань пижамных штанов, — а я в порядке. Антон все-таки откладывает казнь лука, вытирает руки и вновь поворачивается к брюнету. Делает несколько шагов, присаживается около него на полу-корточки, одним коленом упираясь в пол. — Дела могут подождать, — скользит ладонью под челку к чужому лбу, прижимает ее, одаривая кожу приятной прохладой, — а у тебя температура еще не спала, сомнительный какой-то порядок. Вот поешь, потом поговорим. Ладонь на лбу держится дольше, чем нужно для измерения температуры, а потом и вовсе скользит на чужую скулу, мягко оглаживает щеку. И в этом движении столько всепоглощающей нежности, что у Попова по коже и сердцу разливается приятное тепло, никак не связанное с жаром. Хоть пальцы у Шастуна откровенно холодные, да и металл колец явно не согревает. Антон улыбается мягко, и Арсению кажется, что он ради этой улыбки готов отдать все, лишь бы видеть ее на все еще сонном и слегка помятом лице, видеть его такого домашнего, уютного, с взлохмаченными волосами и такой огромной футболке, что в нее поместилось бы еще три человека. Шастун выпрямляется, уже отнимая руку от чужого лица, когда его ладонь перехватывают, прижимая обратно к щеке. — Шаст? — Мм? Арсений поднимает на него робкий взгляд. — Я люблю тебя, — тихо, на выдохе, снизу вверх внимательно смотрит в зеленые глаза, будто боясь предстоящей реакции. — Я знаю, — улыбается чуть шире, наклоняясь к чужому лицу, очерчивает скулу большим пальцем, поглаживая ее, — я тоже люблю тебя, — шепчет в самые губы, а потом целует мягко и коротко. Попов глаза прикрывает, сидит так еще несколько мгновений, а потом открывает их, глубоко вздыхая – будто и не дышал вовсе все это время. — Я же болею. — А у меня крепкий иммунитет, — Шастун возвращается к нарезанию овощей, — Но мой суп, кстати, тебе есть все равно придется, — заливается смехом. Звук родного голоса заполняет Арсения изнутри. Теплом, нежностью, спокойствием. Он наконец-то дома. Несмотря на все опасения, суп и правда оказывается вкусным, только немного пересоленным. Но какая разница?