Дотянуться до тебя

в глубине твоей души.

Антон солнце. Такой светлый, яркий. Теплый. А Арсений — мотылек, который обжигался каждый раз, когда подлетал слишком близко. Или ему суждено вовсе сгореть..? Он стоит, не шевелясь. Ему не хватает воздуха. Обессиленно оседает на диван, когда, наконец, Дима уходит вслед за собравшимися в бар друзьями. — С тобой все нормально? — бросает напоследок, видя бледное лицо Попова. — Я в порядке, — коротко. Не в порядке. Пальцы судорожно скользят по обивке дивана в бессильном желании ее сжать и взять собственную дрожь под контроль. Он никогда не думал, что Антон был так же пьян в ту ночь. Не надеялся, что он ничего не вспомнит. От слова совсем. Не надеяться – это его золотое правило. Он знает, чем может обернуться надежда для человека, который права на нее не имеет. Знает, как из-за нее каждое случайное прикосновение или взгляд заставляет чувства в груди расцветать алыми лепестками. Как брошенная фраза выбивает из равновесия, выбивает из легких воздух, бьет ознобом по покрывающемуся мурашками телу. «Я. Тебя. Очень. Сильно. Люблю.» Арсений готов поклясться, что чувствовал тогда, как земля из под ног уходит. Как сотня людей наблюдает за его реакцией. Как зеленые глаза смотрят внимательно, ожидая продолжения игры. И он играет. Захлебываясь собственным отчаянием, едва унимая дрожь в конечностях, продолжает выступление, прикрываясь счастливой улыбкой, пока сам готов упасть на колени прямо посреди сцены. Попов всегда с какой-то радостной горечью, незаметной никому другому, говорит о том, что он актер. Только никто не знает, как часто на самом деле он играет. И как дорого ему это обходится. Поэтому Арсений душит надежду. На то, что в случайных движениях и фразах есть скрытый смысл, на то, что на его чувства, такие неуместные, неправильные, когда-нибудь найдется отклик, что у них что-то сложится, даже когда понимает, что растворяется в этом человеке. Он не собирался предпринимать попыток рассказать о своих чувствах. Это было бы все равно, что разрушить все, что между ними было. Все то доверие и тепло, возможность быть рядом хотя бы как друг и коллега. Возможность смотреть в зеленые глаза и касаться руки хотя бы украдкой. Кто-то скажет, что так нельзя. Двигаться дальше без надежды – пустая трата времени. Что это вовсе бессмысленная вещь. Арсений с этим бы не согласился. Это хотя бы не так больно. Он старался не думать, почему Шастун не оттолкнул его той ночью. Почему отвечал на поцелуи, почему с припухших от укусов губ слетало его имя. Арсений убеждает себя, что он лишь накручивает, вновь видит знаки там, где их нет, что пытается разглядеть чужие чувства там, где был просто секс. Решает, что если сделает вид, будто ничего и не было вовсе, мир рушиться перестанет. Мост между ними не сгорит. Он сможет остаться рядом. Остаться рядом, остаться другом, остаться его близким человеком. Не сгореть до конца. И, может быть, наконец найти в себе силы двигаться дальше. Но мир, оказывается, все таки рушится. Болью, словно эхом разносится по всем камерам сердца: «Ты все помнишь» У Арсения ноги подкашиваются. Арсений из последних сил выдавливает из себя непонимающую улыбку. Арсений себя ненавидит. Ударом тока отдается сказанное «я расстался с ней». Не складывается. Пазл у Попова не складывается. Только паника, паника, отрицание, паника, улыбка. Но теперь, оставшись один в пугающей тишине, он начинает понимать. Рука сжимается в кулак с такой силой, что костяшки пальцев начинают белеть. На смену страху и разбитости приходит другое чувство. Черное, тягучее, оно медленно растекается в грудной клетке, повышая и без того бешеный пульс. Синие глаза темнеют, словно небо перед надвигающимся штормом.

***

Они приезжают в незнакомый Шастуну бар. Матвиенко уставшим не выглядит, хотя не переносит такие мероприятия, как сегодняшняя съемка. Наоборот, выглядит веселым и чрезмерно бодрым. Они заказывают пиво и разговаривают долго. О чем угодно и ни о чем конкретном. Антон думает, это для того, чтобы отвлечь его. Антону хочется сказать «спасибо». Но спустя пару часов разговор об изначальной теме все-таки заходит. — Так что у тебя с Катей произошло? — спрашивает наконец Сережа. Шастун с ответом медлит. Что произошло? Ничего не произошло. Как бы ему не хотелось, ничего не произошло. Наверное, в этом и дело. — Я просто понял, что она — не мой человек, — улыбается грустно, делая очередной глоток. Матвиенко хмыкает, переводя взгляд с профиля парня куда-то за пределы барной стойкой, за которой они сидели. — А с ним что? — уже тише, и, кажется, от былой веселости в его голосе не остается и тени. Антон, поперхнувшись, переводит на него вопросительный взгляд. — О ком ты? — выдавливает из себя, едва не запинаясь, хотя понимает, что они оба знают ответ. — Он ведь наконец начал выпутываться из этого. И знаешь, неплохо справлялся в последние месяцы. Ограничил общение с тобой, ушел с головой в работу, направил все силы на роли в новых проектах. Я, конечно, беспокоиться начал, что он таким трудоголизмом себя в могилу сведет. Сережа сжимает ручку высокой стеклянной кружки, делает короткий глоток и возвращает ее на барную стойку. Медлит, очевидно, подбирая слова. — Но потом понял, что это его способ выбраться из ситуации. Он снова начал походить на самого себя…впервые с конца прошлой осени. Антон нервно сглатывает, все еще не в силах что-либо ответить. Матвиенко переводит взгляд на него — Я точно не знаю, что там между вами. Более чем уверен, что это не мое дело, но я не дебил и вижу, что происходит. И Шаст, клянусь, если бы ты моим другом не был, я бы рожу тебе набил. Глаза у Антона от удивления округляются, а губы от недоумения сами складываются в улыбку. И он смеется. Давай, Шастун блять, самое уместное сейчас действие. Собеседник такой реакции явно не ожидает, но что-то щелкает, и он смеется в ответ. Вот так и выходит. Они замолкают. Проходит несколько томительных минут прежде, чем Матвиенко нарушает молчание. — Не хочу, чтобы он проходил через это снова. Подумай хорошенько, что и зачем ты делаешь. Звук звонка телефона ставит точку в и так, казалось бы, законченной беседе. Сережа проверяет телефон, кидает купюру на стойку и уходит, бросив короткое «мне пора». Шастун остается в одиночестве сидеть в баре. Снова наедине со своими мыслями.

***

Это утро нельзя назвать добрым. Хотя Антон к такому уже привык. Ему бы хотелось думать, что это из-за похмелья, и через некоторое время все пройдет. Но похмелья у него нет. Только какая-то безгранично тяжелая ноша, которая придавливает стоит ему открыть глаза после пробуждения. Но он правда привык. Перекатывается на край кровати. Встает. Идет в ванну. И злится, откровенно бесится, включая максимальный напор горячей воды. Стоит под обжигающими каплями, тяжело дыша, прокручивая в голове вчерашний разговор. «Разговор» Едва ли вообще это можно так назвать. Гребанный Попов ему и слова сказать не дал. И сам ничего не объяснил. Ничего. Помнил все это время. А может даже.. Шастун устало прикрывает глаза, подставляя лицо под потоки воды. Вообще-то, не один Арсений ничего не объяснил. У Антона в голове мелькают обрывки новогодней ночи и короткое «прости, я так не могу» в ответ на чужое «люблю тебя». Зажмуривает глаза, пытаясь справиться с каким-то тянуще-душащим чувством вины. Все мы имеем право на правду, разве нет? Он выходит из ванной таким изнеможенным, будто бы не спал трое суток. Медленно стягивает полотенце с еще мокрого тела, кидает в стирку домашние вещи и достает новые. Шастун уже твердо решил, что должен сделать, но время все-таки тянет. Все же берет в руки телефон, снимает с блокировки и заходит в телефонную книгу, нажимает кнопку вызова напротив контакта. Слышит несколько длинных гудков, которые вскоре прерываются чужим тихим голосом: — Да? У Шастуна встает комок в горле. — Кать..привет, — выдавливает он, все же поборов себя. — Привет, — голос на противоположном конце становится еще тише. — Я хотел извиниться. И объясниться, — тяжело вздыхает, понимая, как это должно звучать со стороны, — я запоздал, конечно. Но мне очень нужно с тобой поговорить. — Запоздал? — Катиного лица не видно, но в голосе явно слышна горькая ухмылка, - Антон, ты бросил меня в новогоднюю ночь после моего признания в любви, а потом исчез с радаров, будто меня никогда и не было. Шастун нервно сглатывает, перекручивая кольцо на пальце. — Я знаю, как я дерьмово поступил, и понимаю, что ты вряд ли меня когда-нибудь простишь. Но, пожалуйста, нам нужно увидеться и поговорить. Я должен тебе все объяснить. Наступает тишина, которая длится не меньше полуминуты. Парень обеспокоенно проверяет, не оборвалась ли связь. — Кать…? — Хорошо. Я как раз в твоем районе..могу зайти к тебе чуть позже. — Ага, — все, что на это может выдать не ожидавший такого поворота Шастун. Он честно решился на этот разговор. Только вот не готов был, что он произойдет сегодня, а возможно вообще через пару часов, и вся решимость его сдулась вместе с выдохом на слове «ага». Ага, блять. Антон со стоном заваливается на кровать, предвкушая сегодняшнее выяснение отношений. Ну что, герой-любовник, как говорится, сам кашу заварил, сам ей и захлебнись. Но что-то в голову ничего кроме шуток-минуток про «извини, у тебя просто нет члена» в светлую голову не идет. Комик херов. Ну а самым мягким и приближенным к правде вариантом оказывается «я тут влюбился в мужика, до последнего отрицал, но вот ты призналась в любви и солнце ясное взошло, окончательно осветив для меня мою голубую сторону». В конце концов решает, что чем дольше подбирает слова, тем хуже все звучит. Что ж. Будем импровизировать. Главное, рассказать, что он на самом деле чувствовал, и что ее вины в произошедшем не было. Шастуну бы очень хотелось, чтобы и ему это рассказали. Но сегодня день раскаяния и сожаления, а не счастливых финалов. Он успокаивается понемногу, и на смену злости приходит легкая грусть. Чего он хотел от Арсения, если сам струсил и не смог рассказать правду? Наверняка тому было ничуть не легче. Антон не знает, как вести себя. И что с ними будет дальше. Антон не хочет об этом думать. Антон думает. Часы тянутся долго, невыносимо долго, особенно для человека, который слишком нервничает, чтобы заняться чем-то полезным. Но сумерки все-таки накрывают город. Последние лучи солнца исчезают с подоконника, не оставляя следов, комната погружается в полутемноту. По квартире разносится звук домофона. Шастун сначала напрягается, но тут же облегченно вздыхает: он уже устал ждать, нервы сдают, просто хочется закончить все побыстрее. Проходит в коридор, подходит к входной двери, но на мониторе домофона видит совершенно не то, к чему готовился. Буквально не в силах ничего сказать безмолвно жмет кнопку «открыть дверь». И замирает. Не двигается, кажется, пару минут, пока не отмирает и все-таки поворачивает защелку, открывая дверь. Спустя еще минуту она отворяется, впуская в квартиру поток морозного зимнего воздуха и запах улицы. — Арс?.. — Шастун выглядит по-детски растерянным. — Я пришел поговорить. Антон лишь коротко кивает, осматривая вошедшего мужчину. После затянувшейся паузы протягивает руку в сторону, указывая на комнату. — Пройдешь? — Нет, не стоит. Это не займет много времени, — Попов, наконец, поднимает на него глаза, — давай забудем о произошедшем. Последние снежинки на темном пальто Арсения тают, превращаясь в крошечные капельки воды. Растерянность Шастуна сменяется разочарованием – разбег всего лишь в пару секунд. — Забудем? — В первое время все будет казаться странным, я знаю, нужно лишь немного потерпеть, в конце концов все встанет на свои места, — Попов тараторит, запинаясь на последних словах, на Шастуна уже не смотрит. Зато Шастун смотрит внимательно. Разочарование перерастает в раздражение, а потом и в злость, когда до него доносится запах крепкого алкоголя и смысл запутанной речи. Конечно же он пьяный, блять. Он ведь не может говорить о своих чувствах на трезвую голову, да? Ах, ну и в постели его он оказался только под действием алкоголя. Антон закидывает руки за голову, сам себе заламывая пальцы. Срывается на нервный смех. — Поговорить? Ты пришел меня заткнуть, сказать, что надо и дальше делать вид, что между нами все нормально и вообще ничего нет, что само по себе нихуя не правда. И даже так, не удостоил чести хотя бы сделать это трезвым, глядя мне в глаза. Шастун ненавидит себя за появившуюся глупую надежду, когда он увидел брюнета в дверях своей квартиры. А еще за желчь, в которую она переросла, столкнувшись с реальностью, и которая сейчас его накрывает с головой. — Чего ты от меня ждешь?! Признания в стихах? Предложения убежать на край света? – Попов все-таки возвращает к нему взгляд, почти срывается на крик. Синие глаза кажутся темнее, чем океан во время шторма. У Антона внутри все сжимается, а в вдруг опустевшей голове звенит один единственный вопрос: и правда, чего он ждал? Но он затихает. Все должно быть не так. — Арс... — опускает руки, а затем протягивает к нему одну, нерешительно касаясь плеча, — пожалуйста, давай поговорим. Действительно поговорим. Замирает, ожидая реакции. Брюнет молчит, Шастун воспринимает это как молчаливое согласие выслушать его. Хотя бы. Кто бы еще подсказал, как правильно выразить то, что ему нужно сказать. — Я не хочу больше притворяться. Не могу больше. Я пытался убедить себя, что не испытываю к тебе ничего, пытался душить эти чувства… Ничего не выходит. Ты понимаешь? Это были самые ужасные месяцы в моей жизни. Я не хочу проходить через это снова. Попов дергается, скидывая с плеча чужую руку, смеется в голос, горько так, что у Антона руки начинают дрожать. — Ужасные месяцы? Это ты так настрадался из-за меня? О, такой долгий и тяжелый путь определенно стоит отметить хэппи-эндом. Шастуна это задевает. Кровь снова начинает закипать. — Уж прости, что, видимо, недостаточно долго для тебя страдал. А сколько именно нужно, можно уточнить? Конечно, не меньше твоего, чтобы победить графский драматизм. Ну, сколько, Арс? Сколько мне еще нужно пострадать? Глаза напротив вспыхивают синим пламенем. За секунду разделявшее их расстояние сводится к нулю, брюнет сжимает его футболку на груди, глухим ударом припечатывая к стене. — Сколько лет мы знакомы? — смотрит глаза в глаза, не отрываясь, пока ткань трещит под пальцами, — сколько лет мы знакомы, Шаст? Антон теряется. Вздохнуть не может. И чужие руки, давящие на грудь, не являются этому причиной. Попов горько ухмыляется, ослабляя хватку. — Прости, я... — сбивчиво и едва слышно, — я не знал. Все это время. Все эти годы? — Конечно ты не знал, — улыбается уголками губ, — ты и не должен был. У Шастуна щемит в груди. От мысли, что не замечал все это время, от чувства вины, что был недостаточно внимателен. От желания обнять измученного человека напротив, залечить все его раны. И никогда больше не нанести новых. — Но ведь теперь мы оба здесь, — хочет прикоснуться к чужому лицу, но сдерживается, будто боясь спугнуть, — больше не нужно притворяться. Арсений ничего не отвечает, но во взгляде его ясно читается: «ты сам-то в это веришь?» Верит. — Необязательно объявлять об этом во всеуслышание. Если об этом будут знать только близкие, ты ничего не потеряешь. Только дай нам шанс, — Антон заглядывает в чужие глаза, практически умоляя. — Я уже потерял слишком много, — отпускает его футболку, чуть отстраняясь. Парень замирает в немом непонимании, одновременно желая и боясь спросить. — Мой брак, Антон, — голос дрожит, наполняя пространство холодящим кожу отчаянием. У Шастуна от этого ноги подкашиваются. Он откидывает голову назад, упираясь в стену, смотрит в потолок, моргая часто-часто. «Алена». Попов никогда не распространялся о причинах развода, даже среди импровизаторов. Антон никогда не наседал с расспросами, считал, что это его не касается, и раз тот обсуждать эту тему не хочет, он не будет настаивать. Но, как оказывается, касается. Вот они, измученные, перебитые. Неужели так и продолжат изгаляться над самими собой и над друг другом? Попов выглядит совершенно опустошенным. Тонкие губы дрожат, из-за потемневших глаз синяки под ними выглядят еще более болезненно. Шастун все же протягивает ладонь к бледному лицу, касается кончиками пальцев щеки, чуть оглаживая ее. — Пожалуйста, Арс, дай нам шанс. — Пожалуйста, Антон, не нужно.. Брюнет прикрывает глаза, будто у него уже не хватает сил держаться. У Шастуна не хватает сил сдерживаться. Пальцы с чужой скулы скользят на подбородок, слегка обхватывают его, приподнимая лицо. Заворожённо осматривает ряд темных дрожащих ресниц на все еще закрытых глазах. Голова кружится. Земля из под ног уходит. Антон забывает, как дышать. Антон целует обветренные губы. Целует нежно, аккуратно, будто боясь, что Арсений может рассыпаться от любого прикосновения. Целует долго, мягко, не получая ответа, пока с его собственных губ не срывается почти молящий вздох-полустон. Попов вздрагивает, медлит пару мгновений, но приоткрывает рот, впуская чужой язык. Вторая рука Шастуна ложится на затылок, длинные пальцы путаются в темных волосах, чуть сжимая, притягивая ближе к себе. Чувствует, как тонет, когда скользит внутрь, переплетая свой язык с языком Арсения, отрывается от чужих губ только на мгновение, чтобы рвано хватать воздух, чтобы снова вернуться к ним, снова сминать их, слегка покусывать, снова касаться языка. Целует глубоко, жадно, будто боясь, что это их последний раз. Дрожь Арсения под чужими прикосновениями только усиливается, он теряется в бесконечном поцелуе, голова кружится, воздуха не хватает. Он кладет свои руки поверх ладоней Шастуна, чуть сжимая их, прося остановится. Пытается отстраниться, но Антон целует настойчиво, не желая отпускать. — Тош, пожалуйста, — все же обрывает поцелуй, прерывисто дыша, - пожалуйста, не нужно. Но он не отпускает. Упирается своим лбом в арсеньевский, сминая вьющуюся темную челку. Касается кончика чужого носа своим, дышит в самые губы. — Нужно. Давай попытается.. мы можем совсем этим справится, — голос становится все тише, — только давай попробуем. Прошу тебя. Брюнет все еще сжимает чужие ладони, едва стоя на ногах. — Я и так справился. Почти со всем справился. Я наконец-то смог двигаться дальше, - голос ломается, практически обрываясь на последнем слове. Антон наконец отстраняется. Глаза Арсения распахиваются, наполненные таким всепоглощающим отчаянием, что у Шастуна сердце будто пропускает несколько ударов, а потом запускается вновь, выбивая из легких остатки воздуха. «Это я с ним сделал?» Все эти душащие чувства, грусть, горечь и боль, застывшие в голубых глаза и на тонких губах. «Это все из-за меня?» Шастун может поклясться, что готов жизнь положить, чтобы больше никогда в его любимых глазах такого не увидеть. — Послушай, — пытается вернуть голосу уверенность, которой сегодня, впрочем, и не было, — я не отпущу тебя. После всего, через что мы прошли, не отпущу, слышишь? Можешь хоть обматерить меня.. или ударить, вот прям сейчас — выдавливает из себя улыбку. Арсений замирает, вглядываясь в зеленые глаза, приоткрывает рот, силится что-то сказать, но не выходит. Шастун вновь тянется к его губам, оставляет на них невесомый поцелуй, а затем шепчет прямо в них, опаляя кожу горячим дыханием. — Я никогда подобного не чувствовал. Мне не нужен никто, кроме тебя. Прошу, останься со мной. Брюнет шумно выдыхает в его губы. Антон воспринимает это как «какой же ты придурок». Антон улыбается. Опускает руку с чужого затылка на плечо. Хочет просто обнять, прижать к себе. Успокоить, согреть, залечить все раны. Но трель домофона прерывает тишину в квартире второй раз за вечер. Шастун вздрагивает. Не смотрит даже в сторону дисплея домофона, лишь наблюдает за чужими глазами, которые вцепились в него нечитаемым взглядом. Проходит пятнадцать секунд, пока звонок эхом разносится по квартире. Арсений не шевелится. Антон не дышит. Стоит, судорожно подбирая в голове нужные слова. Не получается. Звонок прекращается, с дисплея пропадает изображение длинноволосой девушки, сменяясь черно-белым меню. — Катя? – Попов больше утверждает, чем спрашивает, даже не смотря на него. — Арс, это не то, о чем ты думаешь, — Шастун берет его за руку, тянет, пытаясь развернуть лицом к себе, — я просто хотел.. Фразу обрывает звук мобильного телефона, доносящийся из кармана домашних штанов. Антону кажется, что хуже уже быть не может. Нервно сглатывает, пытается продолжить разговор. — Арс.. — Ты просто хотел, - Попов вырывает свою руку из сжимавшей ее ладони, — как правильно подмечено, Шастун. Ты просто хотел, — будто ставит точку, отстраняясь. Телефон замолкает, но через несколько секунд начинает звонить снова. — Да выслушай ты меня уже, блять! Не надо и это превращать в драму, — срывается на крик, осекается, но уже слишком поздно. Брюнет смотрит на него с таким разочарованием и злостью, что Антону становится почти физически больно – он никогда бы не смог подумать, что такой взгляд будет направлен на него. — Лучше ответь девочке, которую бросил несколько месяцев назад, — красивого лица касается искривленная ухмылка, он разворачивается, дергает на себя ручку двери, открывая ее, — а меня оставь в покое. И не превращай это в драму. Дверь закрывается, звук глухого хлопка разлетается по коридору. Он стоит, не шевелясь. Затем с силой сдавливает кисть руки, прижимая холодный металл браслетов к коже, пытается прийти в себя. «Меня оставь в покое» Антон зажмуривается с так силой, что под веками начинают плыть красные пятна. Все испортил. И все? Все так и закончится? Он готов прям сейчас сползти по стене на пол, сидеть, обессилев, жалеть себя и думать, почему же все так произошло. Но рывком срывает куртку с вешалки, даже не накинув толком, наспех нацепляет обувь, выбегает на лестничную площадку. Он должен его догнать. Должен объяснить, что происходит. Даже если после этого он все равно не захочет быть с ним. «Попов, придурок, я оставлю тебя в покое, только не оставляй меня вот так…» Крутится в светловолосой голове, пока он нервно жмет на кнопку лифта, будто надеясь, что от такого он действия приедет быстрее. Но лифт и правда приезжает быстро. Только, когда двери его раскрываются, он разочарованно, почти жалобно стонет. — Антон? – девушка делает шаг вперед, выходя из лифта, — с тобой все в порядке? — с беспокойством оглядывает бледное лицо, — я у подъездной двери пересеклась с Арсением, он выглядел каким-то рассерженным. У вас что-то случилось по работе? Я не вовремя пришла? — Кать, ты… — Шастун запинается, не зная, что сказать, — все нормально, ты вовремя, — улыбается грустно, опускает вниз руку, сжимающую куртку, — проходи.

***

Большую часть вечера Антон проводит в попытках дозвониться до Арсения. Дописаться. Достучаться хоть как-нибудь. Попов — ожидаемо — не отвечает. Антон срывается ближе к ночи и едет к Матвиенко, но Арсения там нет — в этот раз он решил остановиться в гостинице. В какой именно — не уточнял. Шастун не уверен, что последнее — правда, но поделать ничего не может. Возвращается домой разбитый и опустошенный. Падает лицом в подушку. Засыпает. В последующие дни Попов так же остается вне зоны доступа. Улетев обратно в Петербург, кажется, обрывает последнюю связь. Сережа разводит руками. Дима вопросов не задает. А потом приходит он – ковидный карантин. Дом становится тюрьмой, а Шастун, заключенный в ней, лишается даже возможности отвлечься на работу. Для Антона наступает самая тяжелая и холодная весна в его жизни. Попыток связаться с Арсением становится все меньше, выкуриваемых сигарет все больше…и в какой-то момент он перестает пытаться. Тоскливо время от времени просматривает чужой профиль инстаграма. Болезненно про себя отмечая, что взаимные чувства ведь не обязывают к хэппи-энду. Так проходит несколько месяцев. Карантинные ограничения понемногу начинают ослабевать, индустрии развлечений и медиа пытаются понемногу прийти в себя…а значит и съемки нового сезона не за горами. Сердце начинает биться быстро-быстро от этой мысли, а ладошки потеть, как у первоклассника на линейке. Еще один шанс. У Попова не будет возможности избегать разговора в таких условиях. Если откажется – Шастун готов разбираться во всем прямо на съемочной площадке. Но Арсений возможность все же находит: одним утром Антон узнает, что тот отказывается продлевать с каналом истекший четырехлетний контракт. Он оседает на пол, проводит несколько часов даже не шевелясь и не пытаясь встать – ноги не держат. Осознание того, что Арсений готов бросить все, к чему так долго стремился, лишь бы не пересекаться с ним, выжигает дыру там, где должно быть сердце. А потом следует волна скандалов. Негодование Воли, которому, естественно, не назвали хоть одну достаточно весомую причину для такого решения. Кажется, что в их пятерке он остается единственным, кто не знает, как на самом деле обстоят дела: Дима с Сережей вопросов не задают, ничего не комментируют. А затем и волна шума в прессе, попытки «вывести на чистую воду» с разумными и неразумными предположениями о причинах ухода актера с одного из самых популярных шоу в стране: начиная от испортившихся отношений между коллегами, неудачно сложившимся романом с одним из них, до адвокатских козней и разборок с бывшей женой. Несмотря на абсурдность большинства статей, в чем-то, впрочем, они оказываются правы. Шоу свое существование прекращает: о том, чтобы нанять нового актера речи не идет – «Импровизация» с самого начала была не только идеей, но конкретными людьми. Ребята занимаются уже существующими проектами, развивают новые. Шумиха понемногу утихает. А Шастун действительно перестает пытаться: не пишет, не пытается найти повода для встречи. Ему кажется, что из-за его эгоизма все и рассыпалось: может, если бы он так не настаивал на еще одном разговоре, Арсений бы не был загнан в угол и не решил уйти. Или может вовсе не стоило начинать тот разговор в первую очередь. Молча кивнуть на «Давай забудем». Согласиться, стиснув зубы, но остаться рядом. Он честно пытается отогнать от себя эти мысли. Сделанного не воротишь, прошлого не изменить, продолжать винить себя бессмысленно. Только много курит. Много пьет. Спит мало. Находит кратковременное успокоение, загружая себя работой. Не пытается сойтись с кем-то, будто чувствует слишком много боли и фальши со своей же стороны. Не хочет повторения истории. Проводит в этом состоянии так долго, что оно уже становится нормой – ему порой даже кажется, что так всегда и было. Тоска, словно нефтяное пятно, растекается внутри, когда он смотрит новые фильмы с участием человека, с которым он будто был знаком в прошлой жизни. Тоска смешивается с приглушенным чувством радости и…гордости? Он все же занимается тем, к чему очень горел. Может быть, уход даже сыграл положительную роль для его карьеры...или для жизни в целом. Узнать про последнее едва ли возможно: Арсений стал еще более закрытым в плане всего личного, и даже редкие интервью ситуацию не меняют. Антон выходит на морозный воздух раньше, чем оканчивается поздний вечерний сеанс. Рядом никого нет, он поджигает сигарету, делает глубокий затяг. С ухода Арсения прошло полтора года. Шастун запрокидывает голову вверх, где-то на уровне подсознания пытаясь разглядеть звезды. Наверное, он так никогда и не привыкнет к тому, что на московском небе их не видно. Снежинки падают на нос с родинкой на самом кончике, на губы, и тут же тают, оставляя холодяще-покалывающее ощущение на коже. Конец декабря, двадцать пятое. День их семейной традиции собираться вместе перед Новым годом. Традиции, впрочем, оборвавшейся из-за развала «семьи». Или день, когда они впервые посмотрели друг на друга без масок. Ночь, точнее. Совсем как та, что наступает сейчас. Антон супится, докуривая сигарету: холодно. Зима в этом году на удивление морозная. Но он стоит еще минуту, нерешительно покручивая пальцами телефон в кармане куртки. Полтора года…он не слышал его голос. Слышал, конечно же. На эфирах, интервью, во множестве фильмов с самыми маленькими и с самыми главными ролями. Но не слышал голоса, обращенному к нему. Который всегда был по-особенному мягкий, уютный, заботливый. У Шастуна от этой мысли кончики пальцев начинает покалывать. Он честно не может разобраться от чего это: из-за грядущей легкой степени обморожения или из-за тепла от воспоминаний, разливающегося по замерзшим конечностям. Глубоко вздыхает, пытаясь успокоиться, достает телефон из кармана и, сняв его с блокировки, набирает выученный номер. Прикрывает глаза, будто если не смотреть вперед, будет не так страшно. Слышит множество длинных гудков, с каждым из которых его уверенность тает все быстрее. Покусывает губу, нервничает...и на последнем гудке сдается. Ему не ответят. Он уже опускает телефон, когда наступает тишина, но она прерывается знакомым голосом: — Антон?

Холодный ветер нам расскажет обо всем. Мы шли куда-то и обязательно придем. Но знаем мы, что вместо этого всего Могло быть что-то ещё. Multipass