Жизнь Хатидже Турхан-султан.

Ибрагим ещё с минуту усваивал сказанное в своём воспалëнном мозгу и не сводил пронзительного взгляда с Турхан, будто пытался прочесть в них истину. Она же стояла в десяти шагах от него и испуганно смотрела на него, иногда отводя взгляд в пол. Турхан прижимала своими белыми полными руками рубашку у обнажённой груди и дрожала не столько от страха, сколько от неожиданности и растерянности, надеясь при этом, что Ибрагим не приблизиться к ней. Она ещё пыталась прийти в себя. Её ослабевшие ноги подкашивались, и она едва держалась прямо, и, чтобы чувствовать себя несколько уверенней, она прислонилась к рядом стоящему дивану, ставшем для неё опорой. Долгий и мучительный взгляд Ибрагима, его красивое, но чуть худощавое тело, освещаемое утренним солнцем, а также сильнейшая слабость в теле и нарастающее волнение вынудили её отвлечься. В комнате стояла глубокая тишина, но сердце в её груди стучало болезненно и громко, так, что, казалось, его ритмы мог услышать даже Ибрагим. Турхан медленно расправила чёрную шёлковую рубашку с красивым кружевным узором на груди и повернулась лицом к затухшему камину, чтобы надеть её. Мягкая ткань коснулась её, но при этом она внезапно почувствовала слабую тяжесть на плечах. Во мгновение она обернулась и увидела прямо перед собой Ибрагима. Он держал её за плечи и молча смотрел на неё странным строгим, но и наряду с этим вопрошающим взглядом. Его взъерошенные чёрные волосы трепетали от весьма заметной дрожи его членов, а серые глаза были чуть прикрыты от сильнейшего удивления. Он не мог подозревать, что она соврала ему о своей беременности. Соврала она потому, что в голову ей ударила глупейшая мысль, которую в трезвом уме не могла бы себе даже допустить. Однако было также обстоятельство, повлиявшее на неё в то мгновение - минутный страх. Молниеносная смена его настроения, нездоровый вид вызывал в ней странное чувство, которое было схоже с испугом. Никогда раньше он не делал ей больно и не срывался на ней, даже в те редчайшие минуты когда она впрямь была виновата перед ним. Она знала, что если скажет о своей беременности, то он, несмотря даже на своё далеко не здоровое состояние и помутившийся рассудок, более не притронется к ней. Но каково было её смятение, когда он вновь приблизился к ней и дотронулся до её плеч. Сердце её, казалось, внезапно очутилось чуть выше горла и ударило в последний раз. Она затаила дыхание и ждала, чего он скажет. — Сядь. Она послушно села на диван. — Это правда? - ей показалось, будто с надеждой спросил он. Турхан видела, как он волновался, как расширены были его зрачки и насколько сильно он трепетал перед ней. Она предположила, что он, возможно, жалеет о том, что хотел сделать. Или, по крайней мере, стал приходить в себя после внезапного своего приступа. — Всё указывает на это, - неуверенность просачивалась в её речи, и Ибрагим не в состоянии был уловить это. — Я хочу узнать это, - сказал он и, подняв свою рубаху с пола, оделся. Турхан посмотрела на смятую постель и забилась в тревоге. — Но в этом нет необходимости! Я убеждена в этом... — Стража! - на крик султана вошёл стражник, - принесите нашей султанше чистую рубашку... И позовите лекарку. Стражник вышел, вновь оставив их двоих. Ибрагим беспокойно измерял шагами покои, изредка кидая на Турхан быстрые взгляды, и, кажется, вспоминал то, что было между ними пару минут назад. — Я... - он остановился и посмотрел на неё, - я люблю тебя. Турхан косо посмотрела на него, но не взглянула прямо в глаза. Красивый профиль её лица даже в такой острый момент был благородно горд: тонкий прямой нос держала она прямо и не опускала его, в отличие от уголков губ, которые всякий раз печальной дугой падали вниз. Ибрагим заметил, как упрямый лоб её отчего-то побледнел, однако такую незначительную вещь не принял во внимание. — Почему только сейчас сказала мне об этом? Разве я не должен первый знать? - он вновь сел рядом и искал её взгляда. В тот момент слуга принёс длинную белую рубашку и протянул её Турхан, но взял же её, однако, Ибрагим и приказал слуге удалиться. — Позволь мне раздеть тебя, - сказал он и встал с дивана, возвысившись над ней. Он положил свою правую руку на её плечо в ожидании. Турхан смотрела на жёлтый тюльпан, изображённый на изразцовой плитке камина и уже сознавала, что скоро решиться вся её судьба и что жизнь её в Топкапы развернётся самым грубым образом, и посему решила сделать всë, что он от неё требует. Она медленно встала с дивана, и Ибрагим стал раздевать её. Прежде всего он лëгким движением снял с неё шёлковую рубашку и поправил её длинные каштановые волосы. И хотя волосы были чрезвычайно запутаны, его заботливая рука зарылась в них и легко распутала их, уложила их на спине, на груди и пригладила у косого пробора. Закончив с волосами, он наклонился над ней и медленно стянул вниз шаровары. Ибрагим поровнялся с ней, поглядел ей прямо в глаза, и горячее прикосновение его руки обожгло её живот. Турхан чувствовала, будто что-то тяжёлое ударило ей в голову вместе с этим касанием, но она смиренно посмотрела в глаза султану и застенчиво приложила свою левую руку на его. — Ты подарила мне трëх детей, а теперь носишь под сердцем четвёртого... - он хотел дополнить свою речь поцелуем в лоб, но в покои, к счастью Турхан, постучали, - одевайся. Вошла престарелая женщина в белом бесформенном одеянии и сером длинном платке. Низенькая, сухая старушонка, Эмине Ханым, была новой акушеркой во дворце. Она принимала Атике, и Турхан помнит, как умело она спасла малышку, запутавшуюся в пуповине. Эмине Ханым почтительно поклонилась и спросила: — Дай Аллах, наша султанша здорова? — Эта женщина носит моего дитя во чреве. Я хочу убедиться в этом, - сказал Ибрагим, отчеканивая каждое слово и поглядывая на Турхан, стоящую позади него. Женщина удивлённо посмотрела на султана: ранее ей не приходилось проводить осмотры в присутствии мужчины, но поскольку приказывать падишаху (а смотрел он чрезвычайно пристально и был, кажется, твёрдо настроен на то, чтобы осмотр проводился при нём) уйти она не могла, Эмине молча кивнула головой и подошла к чаше с водой, чтобы вымыть руки. — Ложитесь, султанша... Приподнимите подол... Расслабьте живот. Турхан с голыми ногами лежала на кровати и отвернулась к стене, когда руки акушерки прикоснулись к ней. — Вы кормите Атике султан своим молоком? - спросила тихонько Эмине, когда она, вымыв руки, ощупала её грудь. — Порой, - она изобразила лёгкую улыбку на своём лице только лишь из того, чтобы не залиться слезами прямо перед женщиной. Ибрагим же в это время, вопреки ожиданиям акушерки, пребывал на балконе, где наблюдал за безмятежно проплывающими мимо облаками. Эмине закончила осмотр и ушла к нему на балкон. Турхан села на край кровати и крайне взволнованно смотрела на лицо Ибрагима, преобразившееся при появлении акушерки. Она что-то быстро сказала ему и коротко кивнула головой, отчего он резко перевёл взгляд на Турхан, - но она так быстро опустила глаза вниз, что не успела понять, зол ли он был или разочарован. Она сжалась на своём месте, зажмурилась и закрыла уши, чтобы ничего не видеть и не слышать, но спустя какое-то время она была вынуждена открыть глаза. Перед ней на коленях стоял Ибрагим и держал её запястья. Его ясный взгляд и даже тонкая мокрая дорожка слёз напугали её больше, чем ожидаемый гнев. — Прости меня, Ибрагим... - вырвалось у неё вдруг, и она легонько поцеловала его в щеку. — Ты не должна просить прощения - твоей вины нет! Ты и правда беременна... А я чуть было... Как... - лишь обрывки слов долетали до ушей Турхан, но она даже и не пыталась услышать их. — Беременна? - кинула она в никуда, и губу её сложились в странную улыбку, - я вновь беременна? Он молча обнимал её ноги и громко всхлипывал, точно маленький напуганный мальчик. Турхан испытала глубочайшее изумление от услышанного и не испытывала при этом смущения от того, что султан склонился над ней и заливался таким горьким плачем, что слёзы впитывались в рубашку, делая её влажной. Смешанные чувства овладели ею, и она не понимала, радоваться ли ей сейчас, ведь это непременно величайшее из везений, на которое могла рассчитывать женщина, или быть в замешательстве от того, в какой резкой форме поменялось её отношение к Ибрагиму, отцу её троих детей. Когда он, размышляла она в ту минуту, прильнул к её ногам и смочил слезами её одежду, показал себя с той стороны, которую Турхан, - да, впрочем, и остальные, вероятно, тоже, - не замечала в нём доселе. То, с какой невероятной быстротой становился резким и грубым, а затем - печальным и мрачным, несомненно заставляло её задуматься над тем, способен ли Ибрагим быть опасным для окружающим. "Он не в себе", - промелькнуло в её голове, когда он с прежней улыбкой уселся подле неё на кровать. Казалось, что прежнее его настроение растворилось в воздухе, ибо теперь он радостно, хотя и с заметной усталостью, улыбался, вытирая оставшиеся на ресницах и лице слёзы. Ибрагим что-то рассказывал Турхан, наряду с этим чрезвычайно жестикулируя, однако она не могла вникнуть в смысл его слов, поскольку вереница собственных мыслей занимала её. Прежде она подумала о том, что по возвращении в покои, она по пути непременно столкнётся с двумя или тремя евнухами или калфами, которые так или иначе, но заинтересуются насчёт отстранения Зарифе от обязательств и они как бы невзначай, предполагала Турхан, упомянут о её скором переселении в отдельные покои. Но вместе с тем они наверно удивятся новости, которую Турхан сообщит им вместо своего ответа. Её беременность, она считала, сможет развеять все слухи и сплетни и не допустит того, что над нею станут насмехаться в ташлыке (а боялась она этого страшно). И хотя она не планировала вновь зачать ребёнка, и, кажется, эта весть была бы ей не в радость, если бы она не попала в такую запутанную ситуацию, однако беременность была в её положении как нельзя кстати. Попутно с этой мыслью её посетила дума, которая особенно досадовала ей в этом деле. Она не могла понять, откуда у этой женщины взялся сын и случайно ли Ибрагим встретил его в саду. Турхан не могла совладать с собой и со своими мыслями, которые настойчиво врезались в её ум и ждали какого-то разрешения. Тем не менее она уже не ощущала на себе тяжёлую ношу лжи, которую она сообщила Ибрагиму, и даже искренне внутри себя порадовалась неожиданной вести. После троих детей рождения четвёртого было бы ей только в тягость, ибо здоровье её крайне подрывалось во время беременности. Лекарки предупреждали её, что хотя она и способна забеременеть, но при этом ей будет весьма сложно выносить ребёнка и оправиться затем после родов. Даже несмотря на эти обстоятельства она была рада и благодарила Всевышнего за "спасение". Она печально вздохнула, услышав, что Ибрагим вновь говорит про этого мальчика, произносит его имя, и задумалась, связано ли появление сына Зарифе с такой резкой переменой в настроении Ибрагима. Она также обратила внимание и на то, с какой словоохотливостью он выражал всё, что было у него на уме, как описывал он картинки, свои чувства и мысли. Показалось ей на миг, что человек, стоявший перед ней пару минут назад ничуть не был похож на человека, который сидит сейчас пред ней, и нестерпимо ей захотелось поскорее уйти из покоев султана - настолько ей было не по себе от того, как сильно переменился Ибрагим за столь малое время. — Повелитель, - сказала она вдруг и отодвинулась от него, отворачивая взгляд куда-то в сторону террасы, - я думаю, мне стоит пойти к себе... Меня ждут дети. Мехмед немного простудился, когда дольше обычного погулял в саду, и я вынуждена следить за его состоянием. В таком возрасте они, увы, болеют часто... И я... Да, он, наверное, принял лекарство, но... Ибрагим охотно согласился с её желанием. — Аллах, Аллах, да убережет Всевышний моих шехзаде! - сказал он и на миг подозрительно замолчал, глядя в пол. Он всë больше и больше пугал Турхан своим поведением. Она посчитала, что без помощи Джинджи ходжи он не сможет выйти из такого состояния. — Я надену свой наряд, он лежит там, на диване... - сказала она, скорее себе, чем Ибрагиму, который, устало улыбаясь, смотрел то на красивую израсцовую плитку ярко красного цвета, то на тонкую фигуру Турхан. Видя, что он совсем не приходит в себя и улыбается чему-то, она быстро сняла рубашку, накинула на себя наряд, несмотря на то, что он был весьма помят и многие пуговицы отсутствовали на кафтане, перед зеркалом второпях привела в порядок волосы и натянула на голову, плечи и чуть открытую грудь красный плотный платок, который она принесла с собой на локтях. Уходя, она бросила быстрый взгляд на султана, и вышла через другую дверь, в которую к Ибрагиму входят визири, паши, словом, те, кому вход в гарем запрещен. Она только однажды входила в эту дверь и лишь с позволения султана, но в этот раз она была вынуждена туда пойти, не спросив разрешения. Перед ней возник самый обыкновенный коридор, отличающийся от других коридоров гарема лишь тем, что по ним может ступать нога мужчины. Она знала, что ей по пути может попасться мужчина и поэтому её лицо закрывал лёгкий тонкий платок, открывавший лишь силуэт её лица. Лёгкой, почти кошачьей поступью ступала она по холодному выложенному камнем полу и разносила по коридорам лёгкий ветер, который развевал яркую драпировку, повешенную по всем аркам и кирпичным стенам. Как она и предполагала, по пути, почти возле входа в Эндерун, ей скоро встретился Джинджи, который куда-то в спешке направлялся. Она окликнула его, и он остановился, оглянулся, а затем быстрым шагом подошёл к ней. Он без сомнений знал Турхан, но вглядывался в её лицо так, словно увидел впервые. — Султанша, - под его чёрными длинными усами образовалась улыбка. Он поклонился ей и окинул весь её неважный внешний вид неприличным взглядом. Турхан знала, что этот человек позволял себе многие непристойности, ибо султан даровал ему почти безграничную волю, но старалась быть с ним вежливой и держалась гордо. — Ты посещал сегодня султана? - спросила она. — Разумеется, султанша! - воскликнул он, - не бывает и дня, когда бы я не посетил нашего султана. Он почти как дитя: не способен обойтись без меня. "Если бы он был в здравом уме, позволил бы он тебе так выражаться?", - подумала она и едва сдержалась, чтобы не отбранить его за наглость. — Ему, очевидно, стало сегодня хуже, чем обычно. Тебе нужно заняться этим. — Вах, вах, вах... - он приложил тяжёлую от драгоценных перстней руку на грудь и чуть пригнулся, чтобы взглянуть Турхан в глаза, - не может быть! Клянусь, султанша, он был давеча в самом лучшем своём расположении духа! Турхан покачала головой. — Он не в себе. Боюсь, что ему не могут помочь те снадобья, которые ты ему даёшь. Необходимо сменить их на другие. — Султанша, - Джинджи сделал неприятную гримасу, - это уж не в вашей власти... Кёсем Султан и Султан Ибрагим мне приказы отдавать могут! Если повелителю в самом деле необходимо поменять лекарства, он даст мне знать. Турхан опустила глаза от гнева и глубоко вздохнула. — Джинджи... Разве он способен здраво мыслить? Я сказала ведь, что он не в себе! Ему лекарство сменить необходимо! - она широко раскрыла глаза и гневно смотрела на ухмылку знахаря, - ну а коли тебе разрешение необходимо, сообщи Валиде Султан, и она даст добро. И запомни: твоё дело - здоровье повелителя. Ты должен лечить его и следить за его состоянием, а если у тебя на уме нечто другое, то немедленно покинь место главного лекаря этого дворца, иначе сам знаешь, чем это может кончиться. Знахарь поглядел на Турхан из под чёрных мохнатых бровей и напыщенно-грозно сделал к ней шаг, отчего та была вынуждена отойти от него назад в некотором замешательстве. — Султанша, - начал говорить он, испытывая при этом глубочайшее удовольствие от собственной внушительности, - я, в первую очередь, приближенный из приближенных повелителя! Кроме меня нет ему ближе человека. Я всегда знаю, с кем он, что он делает и как он себя чувствует. Я - кадий Галаты, важнейшее лицо империи, и неужели вы думаете, что я покину своё место? Никогда! Если падишаху нашему необходимо сменить лечение, мне немедленно дадут об этом знать. И уж знайте вы, что я не в том положении, чтобы бояться чьих-то пустых угроз! Он упивался тем, с какой важностью он говорит о себе, и почти смеялся в лицо султанше. — Но тем не менее я прислушаюсь к вашим словам. Я тотчас же проведаю султана и... Оценю состояние его здоровья. Упаси Аллах, если с ним и вправду сделалось худо... — Аминь, Джинджи, - сдержанно откликнулась Турхан, - все наши упования только на Аллаха. После неприятного разговора с Джинджи она поспешила отправиться в гарем, совсем позабыв о том, что там кишат сплетни о ней и о Зарифе хатун. Знахарь вызвал у неё сильнейшее негодование наглым поведением и безмерной гордыней, ставшей заметной ещё сильнее, когда он стал чваниться незаслуженными званиями, что она совсем позабыла о том, куда хотела отправиться. Она шла быстро, словно бежала от кого-то, и вихрь мыслей кружился в её голове, овладевая её сознанием. Турхан могла бы обойти весь дворец, не осознавая и не задумываясь над собственными действиями, если бы её в один момент не увидел Сулейман ага. Он стоял у главных дверей в гарем, во дворике евнухов, под аркадой возле деревянной колонны, и, общаясь с толстым чёрным евнухом, чистил каштан, и что-то впечатлительно доказывал. Толстый евнух прикрывал глаза на его слова и махал пухлой рукой, выказывая этим жестом своё нежелание верить в сказанное Сулейманом агой. В конце концов Сулейман ага и сам махнул рукой и поглядел в сторону, где ему на глаза попалась Турхан. Она шла быстро, не замечая ничего вокруг, но евнух поспешил догнать её. — Султанша... - за мгновение его настроение чрезвычайно возвысилось, - как обстоят ваши дела? Турхан остановилась и молча посмотрела на него. — А правда ли то, что я слышал? Она вновь молча пронизывала его взглядом. — А отчего это вы лицо своё платком прикрыли? ... И вид у вас совсем неважный? Не дай Аллах чего случилось? Он заглядывал ей в глаза и будто бы пытался прочесть в них правду. — Всë хорошо, Сулейман ага, - ответила Турхан и, стягивая с лица платок, вымученно улыбнулась, - нет причин, чтобы беспокоиться. — Но султанша, я слышал, как эта негодяйка Зарифе такие вещи, такую неправду рассказывала по гарему! Ва-ах, слава Всевышнему, ваши прелестные ушки не слышали этого! Иначе бы... Ой-ой-ой, таких бы глупостей могли наделать. — Это всë правда, Сулейман. — А-й-й-й, Аллах, Аллах! - воскликнул евнух и шлепнул ладонью по руке, - как это так, султанша моя?! Да разве позволительно? — Непозволительно, ага, верно говоришь. Он восклицал так неубедительно и неискренне, что Турхан тотчас удостоверилась по выражению его лица в том, что весь гарем уже знает о случившемся и что более того - знают в каких-то невероятных подробностях, которых она, пожалуй, сама не могла знать. — Но как же так можно, султанша?.. Какой позор! Ах, какова негодница, эта Зарифе, сына привела с собою! А я говорил Сюмбюлю, чтобы он оставил эту девицу! Клянусь, она никогда мне не нравилась: кружилась вокруг евнухов, мешала им работать, занималась неправильными делами!.. Но жизнь у неё, бесспорно, превосходная. Попалась уже тяжëленькая на глаза старику Сюмбюлю и вскружила ему его плешивую голову своими русыми волосами и чёрными глазами... А я говорил, что женщин у того торговца нельзя покупать... Слова бурной рекой бежали из уст евнуха, и он по совершенной случайности наговорил весьма лишних вещей при Турхан, которая в свою очередь приметила в них важное для себя значение. Она, как бы призадумавшись, невзначай нахмурила брови, и Сулейман ага понял, что он сказал то, чего не должен был говорить. Евнух вмиг исправился и коренным образом поменял тему, заговорив тихим и несколько виноватым голосом. — Султанша, я огорчил вас? - он умоляюще сложил ладони и чуть наклонился к Турхан. — Отнюдь, Сулейман, но ты, я признаюсь, сообщил мне весьма важные сведения. Она многозначительно взглянула на евнуха и дала ему знак, чтобы тот подошёл ближе и она могла сказать ему на ухо. Сулейман сглотнул и сделал к ней шаг. Турхан быстро ему шепнула что-то, отчего он охнул. — Ай-ай-ай, султанша! Вы не знали разве?! Упаси Аллах, разве вы не первые должны были узнать об этом? Но я обещаю: добуду для вас все необходимые сведения. Надеюсь, что буду полезен... - он хитро улыбнулся, но улыбка сползла с его лица, - султанша! Ну ради Аллаха, что с вашим красивым лицом? — Что же с ним? - Турхан попыталась улыбнуться. — Его ведь нет! Точно Шайтан украл его у вас. Неужели эта ящерица вас расстроила? Не беспокойтесь, султанша, Кёсем султан узнаёт обо всём, и долой Зарифе из дворца! Ей и её сыну не место в гареме, это против всех правил, и наша Валиде сделает всë для поддержания традиций. Турхан невероятно захотела рассказать Сулейману о всех своих переживаниях и горестях, но она уверенно держала их в своей душе под тяжёлым замком и пообещала себе, что более она не станет делиться ими, ибо находила она в этом жесте некоторое проявление силы духа, которой, как она считала, ей не хватало в последние время. Впрочем, она понимала также, что излить душу ей тоже не помешало бы, однако же помешало ей кое-какое обстоятельство, случившееся с ней спустя минуту. Внимание её привлекли трое наложниц, появившихся совершенно из ниоткуда. Это были самые обыкновенные одалиски, невзрачные и просто одетые в полосатые шаровары в толстую голубую полоску и просторные льняные рубашки с жакетами из плотной потëртой ткани. Они стояли в паре шагах от неё и Сулеймана аги, но они вовсе могли остаться незамеченными, ибо скрывались за стеной гарема и стояли у высокого решетчатого окна. Турхан бы и в самом деле не заметила их, но внимание её привлёк тихий разговор, в котором она услышала своё имя. Она обернулась и посмотрела прямо в глаза одной из наложниц. — Хатун. Подите сюда. Девушки со смиренно опущенными головами строем прошли к ней и, изредка поглядывая исподлобья, трусливо тряслись с рядом стоящим евнухом, грозно смотревшим на них. — Что вы только что обсуждали там? О чем говорили? - спросила Турхан, уже предчувствуя, что она вновь теряет самообладание. Одна невысокая светловолосая девушка пожала плечами, словно от холода, и что-то пробормотала. К разговору подключился Сулейман ага. Он быстро смекнул, что ему необходимо выслужиться перед султаншей, и решил, что не останется в стороне. — Ну говори, тебя султанша спрашивает, глупая! — Там в гареме все про вас говорят, султанша, - наконец выпалила другая девушка, - весь день сегодня... Только и говорят, что на вас позор лëг! — Ах-х-х ты бесстыжая! - завопил Сулейман и поднял свою ладонь над согбившейся девушкой, - как не совестно... — Сулейман! - сквозь зубы процедила Турхан; казалось, силы и терпение её на этот день заканчивались, - что говорят, хатун, доложи мне обо всём. Какой это позор? — Там... Зарифе хатун, кормилица нашего благословенного шехзаде, со своим сыном... — Я знаю об этом! - нервно заговорила Турхан, - обо мне чтó говорят? Какие сплетни разносятся по гарему? Какой позор?! — Клянусь, султанша, мы ни причём! - закричала одна третья из девушек и упала ей в ноги, - это всë Сафер и Лалина! Они в ташлыке только о вас сегодня и судачили! Всë они, они!.. — Ах! - вскрикнул Сулейман и прикрыл рот рукой, - молчи, девочка, молчи! Что кричишь так?.. Турхан кинула на евнуха вопросительный взгляд, но тот упорно избегал его. Когда девушка у её ног заплакала и сказала, что наложницы сами не ведают то, о чём говорят и что им только повод нужен, чтобы оболгать, она приказала трём девушкам удалиться в гарем и строго велела им не впутываться в эти дела и держаться подальше от сплетен, если они хотят жить в гареме в спокойствии и мире. Когда девушки скрылись за углом, она вновь развернулась к евнуху и посмотрела на него. Синие глаза её были широко открыты, а губы были строго сжаты, хотя зла она, на удивление, совсем не была. Она была чрезвычайно слаба после произошедших событий, но, обдумав услышанное, ощутила в себе и своих намерениях подозрительную решительность. — Султанша, эти девушки друг на друга клевещут, не принимайте за правду всë, что они говорят, - начал изворачиваться Сулейман, - уверяю вас, ничего подобного не было... Если бы было, я бы незамедлительно сообщил бы вам! Не успела она ему дать ответ, как позади послышался голос Мелеки: — Султанша! Валиде султан желает вас видеть. — В чем дело? - удивилась Турхан, повернувшись, - неужели она по поводу Зарифе? О, Аллах, пусть султанша решит это дело... И ушла Турхан вместе с Мелеки, совершенно позабыв сказать о своей беременности. Сулейман ага с облегчением выдохнул и вновь отправился в толстому евнуху, чтобы договорить ему свою речь.