I like to watch him cry bitterly

Смерть – это пространство

Смерть – это длина и ширина

А жизнь – отрезки времени внутри

Pyrokinesis

      Время после битвы растянулось и лопнуло, сжевалось и скомкалось. Все, кто приняли участие в этой бойне, были изуродованы или мертвы. И про-герои, и гражданские многое потеряли в этой войне. В стране повисло тягостное молчание, горькая скорбь, страх и надежда, но жизнь продолжила свой черёд. Они пережили это, победили. Победа – громкое слово, горькое и солёное на вкус, застряло комом в горле. Когда в спину устремлены сотни глаз, поддаваться дрожи сломленных коленей нельзя; из последних сил стиснутые зубы и кулак, поднятый к небу — герои удержали хрупкий мир. Трагедия окончена, всё будет как прежде: тихая и спокойная жизнь. И вечная память строчкам имён на гранитном камне.       Бакуго пределы больничной палаты не покидает. Весна, в период которой произошёл инцидент ВЗО, закончилась, уступая место знойному лету. Опустошённый пустырь снова занимали новостройки, улицы заполнялись людьми и машинами. Всё не стихали новостные каналы, прежний геройский рейтинг подвергся реформе, критика ушедших в отставку прямо перед инцидентом, благодарности и сожаления о тех, кого больше нет рядом. Лицо Мидории, национального героя, который снова стал беспричудным, показывали бесчисленное количество раз. Как и много других лиц. — Окинава, — Шото кладёт тарелку с нарезанными яблоками на стол, — как думаешь? Подходит для отдыха? — Окинава... — сухо повторяет Бакуго и смотрит на разноцветные волосы Тодороки. — Не знаю. Может быть. От жары с ума сойти можно. Хах, успеть бы, пока туристы и носа не сунут в нашу страну? — Мой лёд от одного солнышка не растает. — Совершеннолетним гражданам использование причуды в общественных местах запрещено во избежание травмоопасных ситуаций, — тупо повторяет Бакуго. — Не думаю, что меня скоро выпишут. — Могут выписать, — Шото качает головой. — Смена обстановки может хорошо повлиять на тебя, но ты боишься этого, Кацуки. Это неправильно.       Бакуго отворачивается. Когда всё закончилось, его, всё ещё живого благодаря жертве Меткого Стрелка, раздирало изнутри. Всё ради победы. Лечащих и восстанавливающих причуд было мало, а подобных Эри не было вообще. Маленькая девочка проявила невероятную выдержку, снова и снова помогая раненым. Только рану Бакуго и жертву Меткого Стрелка отмотать было нельзя. Не всё можно было исправить. Мёртвые останутся мёртвыми. Принять данное тяжело. Жизнь развалилась на до и после, снова. И нужно, прямо необходимо как прежде подняться и идти дальше со всем весом свалившейся на плечи ноши. — Бакуго! — ввалившийся Киришима гаркает на всю палату. — Давай, поднимайся, собирайся, мы устраиваем совместный отдых! Будет совсем как в школьные годы в летнем лагере, наши ждут тебя в машине. Отказы не принимаются! Оздоровительное лечение, всё как доктор прописал!       Бакуго садится на кровати, всматриваясь в улыбку на чужом лице. Если бы всё было как прежде, Кацуки уже орал бы в лицо друга, но он молчит, проводит рукой по голове, ероша грязные волосы. Будто очень многое уже не будет как раньше. Тягостное молчание разворачивается несоизмеримой пропастью, лавиной безразличия.

***

      Кацуки смотрит на рецепт в последний раз и закрывает вкладку. Большими пальцами разминает место меж бровей, где залегла морщина от хмурых бровей. «Детей пугает твоё злобное лицо, хотя так ты похож на хомячка» — социализировавшийся Тодороки вызывал микровзрывы и побуждал утащить за ближайший угол, куда же пропала та его холодная непробиваемость с глуповатым лицом? Они больше не школьники, больше не мальчишки, сбегавшие из дома через окна. Оба работают в агентстве, до официального поступления в рейтинг словно далеко и при этом так же близко. Будто ещё можно не скрываться.       Отношения, начатые на третьем курсе ЮуЭй, можно сравнить с внезапным взрывом. Маленькие шаги от подслушанных разговоров, совместных дополнительных, общей компании, частых спаррингов до встреч в интернет-кафе, прогулок, протянутой руки и откровенного разговора. Такие противоположности – два парня, никакого страха, влюблённость такая ясная, как безоблачный день. Они сложились, как два кусочка паззла в одну мозаику, правильно. — Я дома, — грохот в коридоре такой, будто Шото там растелился у порога. — Это мясом пахнет?       Кацуки выходит в коридор. И верно, Шото привалился к стенке у входа. Не повезло сегодня тому, кто решил побузить в районе, который Тодороки патрулировал. Наверное, в такое пекло офицеры принимали примороженного преступника даже с благодарностью. — На ужин тушёная говядина, — Бакуго проводит рукой по взъерошенной цветной макушке. — Устал? — Немного. Давай ты меня в ванную закинешь примерзать. Духота невыносимая. — Тёплая ванная, помнишь же, постоянные смены перегрева и переохлаждения… Давай, тащи свою задницу в ванную, — Бакуго оставляет короткий поцелуй на его губах. — У меня почти всё готово. — Еда, — расслабленно тянет Шото с пола. — И соба? — И соба, — согласно кивает Кацуки. — Не поторопишься, я сам всё сожру и Мару докину. — Эй, не корми нашу кошку со стола, — Шото хлопает по сумке. — Я корм купил.       Бакуго хмыкает и вместе с сумкой возвращается на кухню. Мару на звук пакета с кормом вцепилась в штанину. Надоедливая блохастая ластилась только к Тодороки, а на Бакуго цеплялась как за когтеточку, лукаво-ласково мяукая, стоило учуять запах мяса. — На следующие выходные мама зовёт нас к себе. Нацуо хочет познакомить со своей невестой, Фуюми тоже будет. — Правда? А, я же видел их вместе недавно. — Кого? — Нацуо и Хондри, у его девушки такие большие... Хо, это же секрет. Сам увидишь. — Ты её уже видел? Кацуки, что там у неё большое? — Член. Нацуо сказал не говорить. — Придурок, — звук воды заглушает остальные звуки. — Она милая, принцесса!       От маленькой льдинки Бакуго уворачивается с хохотом. Полураздетый Тодороки на пороге ванной выглядит надувшимся. Ласковое и смехотворное недовольство, такое домашнее.

***

— Мы сняли целый дом, — Ашидо убирает яркие кудри со лба и кидает в Бакуго бутылку воды. — И смогли собрать половину наших, прикинь? Давненько мы такой толпой не собирались, а? — Мина, я же за рулём, не дёргай! — Киришима бубнит, вцепившись в руль слишком сильно. — Полегче, милый, а то без руля мы не доедем! И вообще, когда будем красить твои волосы? — Ашидо, музыку, — Джиро протягивает подруге телефон, на что от Мины исходит новая волна громких звуков. — Ребят... Меня укачивает...       Иида вовремя подставляет Каминари бумажный пакет, в который его тошнит. Минивэн скользит по трассе, в открытые окна дует прохладный ветер, Ашидо начинает подпевать песне из колонок, Тодороки улыбается. Бакуго делает несколько глотков уже тёплой воды. — Асуи пишет, что они с Очако и Мидорией уже на месте. О, Яойрозу получила разрешение на разведение костра на пляже, сможем вечером посидеть, только... — Джиро копается в сумках и спустя несколько минут недовольно тянет. — Мина, где спреи от насекомых? — А? Разве их нет в коричневой сумке? Я точно клала их туда! — Нет, их здесь нет, — Джиро встряхивает сумку. — Зато банки пива ты сюда засунула!       Лицо Ашидо стремительно меняется с удивления на подозрение и она резко тыкает Киришиму в бок. Минивэн виляет в сторону, пара визгов, а Каминари снова тошнит. — Да мы же так помрём раньше, чем доедем! — Иида почти вопит. — Ашидо, я тебя назад сейчас посажу! — Эйджиро серьёзно запихал сюда своё пиво, а на спреи забил! — Я их на тумбе забыл, а не забил, я не специально, Мина...       Бакуго чувствует усталость от громких голосов, от разговоров, от всего шума. Желание уйти в другое место почти нестерпимое. Рука находит спутанный провод наушников в кармане. Бакуго пытается заговорить, но вместо этого коротко кашляет. Голос хриплый, похож на скрип давно не смазанных петель. — Просто заедьте в ближайших магаз, хватит так орать.       Наушники перекрывают шум, Бакуго смотрит в окно, не думая ни о чём, и проваливается в сон. Сны – туманная тяжесть, реальность и нет одновременно, сложно понять, явь это или всё же сон. То яркие настолько, что проснувшись, не понимаешь, почему находишься в другом месте, то как дым – беспокойные до пота и быстрого сердцебиения. Кошмаров не было совсем, что проще, наверное. Куда хуже принять сон за реальность, а затем проснуться.

***

      Летний лагерь, упорные тренировки, палящее солнце, собачья усталость. Преподаватели дают передышки, но продолжают орлиным взором следить за буйной толпой подростков – не развлекаться приехали всё же, учебный процесс. Некоторые учителя по-заговорщически подмигивают и машут рукой, понятный сигнал — поразвлекайтесь немного, ребятки. На деле, возможно, взрослые тоже хотели урвать для себя немного времени и отдохнуть вдали от всей суеты.       Высокая трава щекочет ноги, обувь мокнет от уже скопившейся на ней росы. В воздухе пахнет природой, травой, водой, ветром и приближающимся дождём. Спреем от насекомых просто фонит, а сами букашки надоедливо пищат вокруг – природа во всей красе. Девочки впереди развели суету вокруг Хагакуре, идут все рука об руку, боясь столкнуться в темноте. Чья была идея собраться и заныкаться по-тихому среди леса ночью, Бакуго уже не вспомнит. Изначально Бакуго не собирался принимать в этом участия, но затем Тодороки решил пойти, и Кацуки не нашёл причин отказаться. — Это куда интереснее, чем я думал, — голос Шото взволнованный. — Ага, если б они ещё не орали, — Бакуго снова смотрит на девочек впереди, и сжатые в кулаки руки запихивает глубже в карманы штанов. — Уверен, преподы всё знают и ржут над нами. Дадут чисто часик форы и начнут по всему лесу кошмарить. — Не знаю, думаю, не будут. Всего пара дней осталась до конца лагеря. Мне здесь понравилось. — Адские тренировочки тебе прям зашли? — Кацуки хмыкает, отпинывая ветку в кусты. У него все ещё ныло вывихнутое плечо. — Нет. Мне понравилось проводить время со всеми. Было весело.       Бакуго подавляет смешок. Сколько парни ржали с дедовского стиля Тодороки во всём было не пересчитать. При этом у них была немая зависть с тем, как хорошо к Тодороки относилась женская половина класса, он их едва ли не лучшая подружка. В какие-то моменты хотелось двинуть однокласснику в лицо за смешки над чем-то, но приходилось сдерживаться. Они не знают, не могут даже представить. — Ага, уходовые ванны девчонок тебе не повредили, а то рожа вечно сухая была, а тут такая блестящая. — Это действительно хорошо. Яойрозу и Асуи пообещали помочь с покупкой кремов для кожи. — Ха? С этим и я могу помочь, чё их лишний раз дёргать. Как вернёмся можем и сходить. — Правда? — А чё нет? Я в этом хорошо разбираюсь.       Тодороки смеётся и улыбается. Сердце начинает биться сильнее, совсем немного, кончики ушей будто горят. Смех у Тодороки красивый. И улыбка красивая. И весь он, Тодороки Шото, такой красивый-прекрасивый, будто принц из чёртовой сказки. И поступки его иногда доводят до самой грани. — Кацуки хорош во всём, да? — шёпот низкий, прохладная рука скользит по его запястью.       У Бакуго выдержка совсем не железная, а буйные гормоны не способствуют здравому мышлению.

***

— Здесь красиво, — говорит Тодороки, любуясь закатом.       Бакуго качает головой, прислоняясь к перилам веранды. Бурное приветствие бывших одноклассников он пропустил, только Яойрозу решилась подойти и справиться о его самочувствии. Из разных уголков слышались команды, что куда нести и куда ставить. Такова жизнь – делать вид, что всё хорошо, несмотря ни на что. Все играют, потому что жизнь продолжается, потому что надо двигаться дальше, мир не будет ждать. — Каччан, вот ты где, — Изуку улыбается коротко, больше растягивает губы в стороны, чем действительно улыбается.       Мидория снова беспричудный. Про-герой Дэку уже был любимчиком многих – после победы над ВЗО он наверняка бы побил все рейтинги, если бы они остались. Было принято объявить, что в следствии непоправимых травм, про-герой Дэку больше не может продолжать геройскую деятельность. — Решил, что будешь делать дальше? — Ха-ха... сражаться сам я больше не смогу, но могу направлять других. Буду героем поддержки, аналитиком… А может, пойду в социальные службы. Они ведь тоже когда-то были обычными детьми, но не нашли поддержки. Как думаешь, Каччан, если бы их приняли тогда и помогли, всего этого можно было бы избежать?       На одну трагедию всегда найдётся сотня других. Это бесконечный круговорот событий и иногда он выстреливает по-крупному. Как было с ВЗО и другими. Когда в одной похожей ситуации люди шли разными путями. И всё от того, насколько большая у них удача. — Социальный работник? — Шото клонит голову в бок. — А подходит, не так ли? — Не знаю. — Я понимаю, что не получится, но ведь в этом наша работа – сделать всё, чтобы таких трагедий было меньше и... — Мидория тянет руку к своим волосам, но там лишь выбритый висок и шрам. — Кто-то не может понять, почему мы не действуем решительно, радикально, они – другие, они сотворили много ужасного, их не спасти. Злодеи – это люди, сотворённые такими же людьми. Только Лига... — Это кучка детей, которых не приняло общество. Делить на чёрное и белое проще. Именно из-за этого тебя и не погут принять некоторые. Потому что многие преступники действительно просто преступники и ничего больше. Работа с антисоциальными семьями тебе подойдёт больше, а, детский герой?       Мидория улыбается с грустью, смотрит на профиль Бакуго, который за весь разговор даже не повернул головы. Кацуки смотрит чуть в сторону, словно залип в никуда. Изуку, пытаясь спасти своего лучшего друга, совершенно неуверен. — Кстати, Мару очень ласковая кошечка, я думаю она скучает по тебе.       Бакуго замирает и поворачивается резко, на его лице впервые за долгое время играют хоть какие-то эмоции. — Блять, кошка. Она жрёт нормально? — и так же резко разворачивается назад. — Шото!...       Возглас сходит на нет. Плечи Бакуго снова опускаются. Изуку знает и не понимает, будет ли то верным шагом. Жизнь продолжается и люди идут вместе с ней, потому что так правильно. — Каччан, ты сможешь приехать на могилу к Шото?

***

— Ты пытаешься, хах? Ты не изменился, когда умер Тойя, ты не изменился, когда мама попала в психушку, ты не изменился, когда мы начали в открытую ненавидеть тебя. Лишь достигнув этого проклятого первого места ты решил оглянуться назад, — голос Нацуо дрожит и полон гнева. Его ненависть чувствуется в каждом слове, взгляде, даже в плотно сжатых кулаках, он сейчас как натянутый комок нервов. — Бояться собственного отца и на каждом шагу видеть восхваляющие тебя билборды, сумасшествие просто. Так что да, мучайся до конца своих дней, чёртов папаша, я никогда не прощу тебя.       Тишина заполняет пространство. Старатель на детей не смотрит, Фуюми отвела взгляд в сторону, Нацуо как раненый зверь, Шото сжал палочки, Бакуго не вмешивается. Кацуки знал, но не представлял, насколько всё плохо в семье Тодороки. После осознания того, как сильно он испортил жизнь Изуку, Бакуго пытался понять и исправить хоть что-то. Возраст Кацуки слабое оправдание, многие дети жестоки, но им обоим повезло, что ситуация не обернулась трагедией. Энджи Тодороки – взрослый мужчина, который годами терроризировал свою семью. Один ребёнок мёртв, мать Тодороки провела десять лет в психиатрическом отделении, шрамы душевные и физические, ненависть, копившаяся годами. Бей, подстройся, беги, замри. Бакуго не находит слов, он сталкивается плечами с Шото и пересекается взглядами. — Спасибо за ужин, на этом, думаю, можем закончить. — Кацуки, Шото, — Фуюми произносит с сожалением, но Бакуго прерывает девушку. — Ничего страшного, потом ещё как-нибудь соберёмся. — Да, Фуюми, спасибо за ужин, было очень вкусно.       Перед уходом Бакуго задерживается у Старателя. Он не знает, насколько верны его мысли, не уверен, поможет ли, но злость куда сильнее сожалений. — Когда я встретил Шото, он походил на высокую стену. Такой исполин, которого не обойти, не переступить. И ненависть ко всему. Я случайно узнал, что этот шрам на лице у него из-за матери и это заставило меня приглядеться к нему. Почему? Не знаю. Одна сторона, другая сторона, он походил на примороженного идиота, но ему повезло найти людей, которые растопили его оболочку. А что внутри? Наивный щеночек, который готов открыться миру и отдать ему всё. Знаешь, меня порой раздражало, что он не знает или не понимает каких-то элементарных вещей. Типа, чёрт, как вообще можно не знать, что такое танцы? Ты лишил их всех нормального детства. И лучшее, что ты можешь для них сделать – это оставить их. Больше не напоминать о себе, чтобы эта рана перестала гноить. Чтобы Фуюми перестала пытаться спасти вас и начала думать о себе, чтобы Нацуо отпустил ненависть без постоянного напоминания, чтобы Шото перестал замыкаться в себе. Ты можешь винить себя сколько угодно, но это не изменит того, что ты сделал. Они потеряли старшего брата и не имели твёрдой опоры в родителях. Навсегда взрослые дети.       Исполинская фигура Энджи у алтаря выглядит жалко понурой. Бакуго этого мужика жалеть не может. Когда Шото улыбается – это лучше отрешённого лица, будто он не здесь, будто всё происходящее его не касается: его нет – он в домике, его не достать. — Я... — Энджи горбится ещё сильнее. — Он счастлив? — Он больше не один. Я буду его опорой.

***

      Рэй Тодороки, Тойя Тодороки, Фуюми Тодороки, Нацуо Тодороки, Шото Тодороки — пятеро погибших сгорели заживо. Трое гражданских, один преступник, один про-герой. Всё, что осталось от пяти человек – пара строк официальных документов. Пытаясь вернуть, спасти старшего брата и сына, погибли в синем пламени. Информация об этом дошла не сразу, сообщили уже в больнице, после того, как всё закончилось. Бакуго кажется, что у него взорвались барабанные перепонки. Кацуки переспрашивает, но ответ не меняется. Бакуго не верит, врывается в палату Старателя, что-то орёт, его выволакивают оттуда силком. Его не успокаивают, не говорят обратного, стоят со скорбными лицами. — Его больше нет, Бакуго, — Яойрозу слёз не сдерживает. — Шото больше нет.       Я хочу, чтобы старший брат вернулся. Фуюми и Нацуо не могут поверить, что он правда жив. Я приведу его домой, хорошо, Кацуки?       Позднее приходит Хондри. Девушка выглядит безжизненно, глаза покраснели и опухли от слёз. Она держит его за руку и молчит долго-долго. Бакуго чувствует себя маленьким мальчиком, который отпустил руку мамы и потерялся в торговом центре. — Я рада, что ты остался жив, — произносит почти шёпотом. — Мне жаль.       «Мне тоже» — застревает комом в горле, кажется неправильным, выдуманным, просто нелепым сном, кошмаром, от которого нужно убежать, заставить себя проснуться. Всё не должно было закончиться так. Хочется вернуться в день, когда Нацуо познакомил их со своей девушкой. Когда Бакуго волновался перед встречей с матерью Тодороки, когда Хондри оказалась милой девушкой с большими ушами похожая на Минни Маус, Фуюми всё пыталась доложить еды в тарелки остальных, Шото нежно улыбался, наблюдая за семьёй, когда Нацуо всё же перепил и полез к ним с непристойными вопросами. Когда Рэй назвала его хорошим человеком и попросила Кацуки позаботиться о её мальчике, ведь сама не смогла. Они все мертвы? Как, чёрт побери?

***

      Поленья в костре трещат, песок разлетается в стороны, когда кто-то резко тормозит. Волны приветливо ударяются о берег, разговоры вьются веретеницей, как и передаваемые банки с алкоголем. — Каминари, тут ещё один разряженный телефон! — Я вам не повербанк вообще-то, — Каминари строит страшную рожицу, но принимает ещё один телефон. — Кьёка, как они мне вообще доверяют свои мобилы... — Хочешь я тебя отправлю прогуляться на часок? — лениво тянет Шинсо. — Вы все злыдни, такие злыдни!       Джиро только улыбается и щедро обрызгивает парня спреем от насекомых. — Вам что, по пять лет? Сколько можно лезть в воду?! — громогласный голос Ииды разносится по пляжу вместе с женским смехом. — Капец, кто бенгальские огни притащил? Вот уж действительно дети.       Бакуго на бенгальские огни смотрит внимательно, почти не думая забирает пачку и отходит в сторону. Песок сухой и ещё тёплый, приятно расступается под ступнями. Крики ребят отходят на задний план, Бакуго бездумно чиркает зажигалкой. — Будешь зажигать?       Палочка разжигается искрами, горит, освещая совсем маленькое пространство. Красно-белые волосы, шрам, разномастные глаза сияют почти как этот бенгальский огонёк. Лицо любопытное и восторженное – лицо того, кого больше нет среди живых. — Красиво, Кацуки. Зажечь огни на пляже было не так уж глупо, правда?       Улыбка широкая, счастливая, почти настоящая. Теперь навсегда высечена только в воспоминаниях.