Лидуся

«За Курском, в вагоне-ресторане, когда после завтрака он пил кофе с коньяком, жена сказала ему: — Что это ты столько пьешь? Это уже, кажется, пятая рюмка. Все еще грустишь, вспоминаешь свою дачную девицу с костлявыми ступнями? — Грущу, грущу, — ответил он, неприятно усмехаясь. — Дачная девица... Amata nobis quantum amabitur nulla! (возлюбленная нами так, как никакая другая возлюблена не будет) — Это по-латыни? Что это значит? — Этого тебе не нужно знать. — Как ты груб, — сказала она, небрежно вздохнув, и стала смотреть в солнечное окно.» (Бунин) «Всего несколько минут, между двумя станциями, мы простояли с ней рядом в тамбуре грохочущего вагона. Я был в состоянии ещё никогда прежде не испытанного смятения; меня душила смесь мучительной к ней любви, сожаления, удивления, стыда, и я нёс фантастический вздор; она же спокойно ела шоколад, аккуратно отламывая квадратные дольки от толстой плитки.» (Набоков) «Свиданий через ночь в помине нет, Но чудом помню аббревиатуру На вывеске, люминесцентный свет, Шлагбаум, доски, арматуру.» (Гандлевский) Лида Кукина была моей первой любовью. Мы познакомились очень глупо: мне было четырнадцать, я играл в футбол с соседским Генкой, и вдруг поскользнулся и упал прямо в большую грязную лужу – прямо под ноги ей. Она ничего не сказала, только улыбнулась понимающе и протянула руку. А я смутился и оттого обматерил её и убежал, но она только пожала плечами и ушла. И я смотрел ей вслед, понимая, что сделал глупость. На следующий день пошёл извиняться. Она, заметив меня, приветливо кивнула, и я, дурак, снова смутился и снова сбежал. Ну, хотя бы не стал оскорблять. И на следующий день, наконец, действительно извинился. А она рассмеялась в ответ. Мне потом казалось, что она всегда знала про меня всё – даже когда мы не были знакомы, что она догадывалась о причинах каждого моего поступка. Ей тогда было, как и мне, четырнадцать. Она училась в параллели, и все одноклассники списывали у неё контрольные по геометрии. Она не была красавицей – полное лицо, нос картошкой, широкие бёдра. И имя у неё было простое – Лидия. Но гордое – под стать ей. Она никогда не позволяла собой помыкать, всегда делала по-своему. Я это в ней любил. Теперь, спустя столько лет, когда я уже немолод, я всё ещё отчётливо помню интонацию её голоса, произносящего: «Нет, этого ты у меня не проси!» Я помню её лучше всех женщин, которые у меня были за эти сорок с лишним лет, что прошли с того счастливого года. Я помню, как она стеснялась маленького шрама на ключице, как щурилась, потеряв очки. Ночами мне снятся её податливые мягкие губы с привкусом картофельного пюре из школьной столовой. После поцелуев она краснела и улыбалась какой-то особой, счастливой улыбкой только для меня. И мне хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось, чтобы она всегда была рядом и всегда улыбалась. Когда я проездом увидел родной город (наш с ней город) из окна поезда, жена, видимо, что-то заметив в моих глазах, всполошилась: «Что такое?» И я (как пошло!) рассказал ей сокращённую и подправленную историю знакомства с Лидой, просто чтобы успокоить её подозрения. Прежде чем город скрылся из виду, я отрёкся от своей первой любви! Я сам себя за это возненавидел – как можно было рассказывать о ней так запросто, как будто это ничего не значит и не значило? Я её звал ласково: Лидуся. Мог часами проговаривать это нежное имя – оно перекатывалось на языке малиной и бабушкиным вареньем. И неизменным картофельным пюре. Она смеялась своим отрывистым смехом и целовала меня, когда я говорил ей: «Лидуся, ты самая лучшая!» Ей нравилось, когда я прикусывал зубами мочку её нежного ушка. От неё пахло домашним уютом и иногда – духами матери. Однажды она даже стащила у тётки тушь, и рассказывала про это с таким восторгом, что невольно хотелось вместе с ней что-нибудь такое выкинуть. С тех пор я не могу видеть девушек с накрашенными ресницами. Они напоминают мне её. Её в моей жизни с той самой лужи было слишком много – я замечал её всюду: в походке случайных прохожих, в улыбках коллег, в очках профессоров в университете... С ней вживую я провёл всего несколько месяцев. В конце учебного года, в мой пятнадцатый день рождения, их семья переехала в Москву. Она махала рукой из окна старенького поезда и вытирала слёзы, обещая непременно прислать письмо с новым адресом. У меня от неё остался футбольный мяч, который каким-то чудом отыскали её родители. Это был подарок мне на день рождения. Письма она, конечно, так и не прислала. Спустя несколько лет мы случайно встретились в Москве. Я учился на вечернем в МГУ, и как-то, возвращаясь с лекции, увидел её в электричке. На ней было простенькое синее пальто, и она, покраснев, предложила мне плитку шоколада. Мы гуляли всю ночь, и целую неделю она жила в моей съёмной комнате в коммуналке со мной. Все женщины после не смогли заставить меня забыть её лёгкие прикосновения, протяжные вздохи и жаркую, влажную глубину её тела. Через неделю она исчезла так же внезапно, как и появилась. Я тщетно искал её, расспрашивал о ней: никто не знал, где найти мою Лидусю. Наша следующая встреча случилась спустя больше чем десяток лет. Мне было за тридцать, я под утро возвращался с ночной смены. Она стояла у стены, освещённая люминесцентным светом вывески, и курила. Я не спрашивал, но, судя по всему, она стала проституткой. На мой вопрос о том, куда она пропала тогда, Лида пожала плечами. Ей, кажется, было нечего сказать. Я хотел предложить ей зайти ко мне, но некстати вспомнил, что дома ждёт жена. А она обняла меня, обдав резким запахом духов, пота и дешёвых сигарет, и ушла, покачивая бёдрами. В то утро я вдруг понял, что никогда по-настоящему не любил никого, кроме неё. Спустя пару лет я видел её в последний раз. Была какая-то городская ёлка, я привёл трехлетнего сынишку. Она стояла в углу, обнимая плачущую маленькую девочку. Наверное, это была её дочь. Я хотел подойти, поздороваться, расспросить, но отвлёкся на сына, а когда поднял голову, её уже не было видно. С тех пор я уже никогда её не видел и даже не знаю, от кого она родила ту девочку. Теперь, когда мне шестьдесят, я, наконец, снова стою в том дворе, где встретил Лидусю.