Лидуся

«Рас-стояние: версты, мили… Нас рас-ставили, рас-садили, Чтобы тихо себя вели По двум разным концам земли.» (Цветаева) «Я звал тебя, но ты не обернулась. Я слёзы лил, но ты не снизошла. Ты в синий плащ печально завернулась, В сырую ночь ты из дому ушла.» (Блок) «Это песня последней встречи. Я взглянула на темный дом. Только в спальне горели свечи Равнодушно-желтым огнем.» (Ахматова) Ваня Круглов не был моей первой любовью. Я любила того, кто был до него – а его не любила. В свои четырнадцать я это уже понимала. Он был милым. Забавным. Иногда глупым. Он мне правда нравился – ну, как нравятся собаки или фильмы. Но я его не любила. Теперь, спустя столько лет, я даже не помню, как он выглядит. Он никогда не говорил мне о любви, но я знала, каким-то подсознательным чувством знала, что он меня любит. Мне этого было достаточно. Меня больше никогда никто так не любил. Он звал меня Лидусей, и рядом с ним я чувствовала себя правильной. Рядом с другими я всегда была неправильной: то меня было слишком много, то слишком мало... А с ним меня было ровно столько, сколько нужно. Не больше, не меньше. Я учила его целоваться. Он совсем не умел – мальчишка! И я это поняла с первым же взглядом. Он стеснялся всего поначалу, и заражал меня этим стеснением. Ради него я выдумала себе кучу комплексов, просто чтобы он не чувствовал себя слабым. А в ответ он любил меня так искренне, так нежно, как Бог не дал мне быть любимой другими. Я признаю: его любовь ко мне была самой сильной в моей жизни. Мне не стыдно это говорить, потому что я – одна из тех, кому не повезло. С самого начала не повезло. Мне всегда казалось, что меня ждёт какая-то необыкновенная, невероятная жизнь. Мне казалось, что я предназначена для особой, важной миссии, что во мне бурлят скрытые до поры таланты, которые непременно пойдут на какое-то благое и необходимое дело. Даже не знаю, хорошо или плохо то, что ничего из этого не вышло... Не оказалось никаких талантов. Но об этом в четырнадцать я не знала. Первое расставание с ним далось мне относительно легко. Оно не было моей волей или его волей – просто кто-то сверху решил за нас. Растащил нас по разным городам. Наша семья переезжала в Москву, я верила в светлую жизнь, полную счастья и новых влюбленностей, и поэтому, махая рукой из окна поезда, не испытывала никакого огорчения, хотя и заплакала – просто от того чувства, которое Кузмин в дневниках называет «печалью кончившихся вещей». Наговорила ему перед отъездом глупостей, обещала прислать письмо... Но я не сказала слов, которые он подспудно ждал. Его, наверное, это больше всего разочаровало. А я просто не могла – это была бы такая наглая, бесстыжая ложь, что даже мне страшно становилось. В Москве, на другом конце страны, не нашлось никакой светлой новой жизни, только суета и равнодушие. Были какие-то парни, какие-то свидания, даже секс – но всё словно сквозь сон. Никто не любил меня по-настоящему, а я упорно надеялась на лучшее и так и не отправила письмо ему. Окончив школу, поступила в пед. На что-то получше мне не хватило знаний. Думаю, именно тогда я окончательно поняла, что никаких талантов нет и не было. Все мечты о великом деле жизни развалились, и я просто плыла по течению. В тот период я ушла от него во второй раз: мы встретились в электричке случайно, и я переехала к нему просто потому, что у меня дома была скука страшная. Он, кажется, был счастлив. А я совершенно бездумно поглощала всю его любовь ко мне, ничего не отдавая взамен, кроме позволения обладать моим телом. Меня хватило всего лишь на неделю такой жизни. Он, в конце концов, мне тоже наскучил со своим вечным «Лидуся, ты самая лучшая...» И однажды вечером я завернулась в своё старенькое синее пальто и просто-напросто сбежала, оставив его, зовущего меня, за спиной. Тогда мне было всего лишь девятнадцать – и такое поведение, конечно, было естественно. Но эта неделя изменила мою жизнь. Через две недели я поняла, что забеременела. Точно от него. В ту чёртову неделю. Беззаботная жизнь вдруг закончилась: нужно было думать, что теперь делать. Я боялась этого ребёнка и боялась боли, которую он принесёт. И при этом я вдруг поняла, что он, если я рожу его, станет существом, которое будет меня любить. И это перевесило. Поэтому спустя восемь месяцев на свет появилась моя дочь. Я не сказала ему о ней. Я даже не пыталась его найти – это было бы ни к чему. Может, я просто не хотела, чтобы её у меня кто-то отнял. Хотела быть для своей Юли единственным человеком на свете. Хотела, чтобы у меня был хотя бы кто-то, кого можно было бы любить. Но я не учла того факта, что женщина с ребёнком и без образования нигде не нужна. Потратив последние сбережения отошедших в мир иной родителей, я стала искать работу. Никто не хотел меня нанимать, даже дворником или уборщицей. Однажды, отчаявшись окончательно, я плакала в парке, и ко мне подошла женщина. Я рассказала ей всё, особо ни на что не рассчитывая, а она предложила мне работу. Мне было двадцать, я была в полном дерьме. Хуже быть не могло – я согласилась. Вы не думайте, я не горжусь тем, что была проституткой. Но и не стыжусь этого – в конце концов, моя профессия необходима. И чем я отличаюсь от массажистки или музыканта? Цель услуг всё равно одна – удовольствие. Просто разных уровней, так скажем. Однако и сейчас, когда мне шестьдесят, я редко говорю о том, что делала. Но я рада, что теперь появились профсоюзы и организации, защищающие таких, как мы. Теперь даже используют термин «работники сферы секс-услуг» или что-то похожее. Это хорошо, так должно быть, потому что мы заслуживаем уважения. В третий раз я ушла от него через семнадцать лет, в тридцать шесть. Мы встретились снова случайно, под утро. Я стояла у стены и курила, и вдруг подошёл он. Стал спрашивать, смущаясь обручального кольца на своём пальце, почему я убежала тогда. А я не помнила, почему! Не думаю, что там тогда вообще была какая-то определённая причина. Просто – молодость. И я так ничего и не смогла ему ответить – да и что можно было ответить? Но то, как он на меня смотрел, всколыхнуло где-то в груди тепло. На меня давно никто не смотрел так: с любовью и восхищением. Кажется, ему было совершенно плевать на то, чем я занимаюсь. Это было удивительно. И я, поддавшись какому-то иррациональному порыву, обняла его, ощущая, как громко колотилось в его груди сердце. И, отстранившись, ушла, не сказав ни слова, не обернувшись, зная, что он смотрит мне вслед. Только услышав его удаляющиеся тяжёлые шаги, позволила себе посмотреть назад. Он зашёл в подъезд тёмной пятиэтажки. Через пару минут в одном из окон на третьем этаже загорелся желтоватый свет, и я увидела его силуэт и силуэт какой-то женщины. Наверное, это и была его жена. Я тогда не сдержала слёз и, вернувшись к себе, долго рыдала в подушку. Юля слышала, но не подошла. Ей было тринадцать, и она меня ненавидела. Моя дочь до сих пор меня стыдится. Ей всегда было обидно, что на вопрос «а кем работает твоя мама?», банальный такой вопрос, она не могла ответить прямо и каждый раз выдумывала мне профессии. Я так побывала и поваром, и юристом, и певицей. Однажды даже писателем. Я пыталась объяснить ей, что жизнь, которую я веду – только ради неё такая, но Юля ничего не желала слушать. Она просто не понимала тогда, что это значит, оказаться на с грудным ребёнком на руках без денег и работы. Она считала меня слабой. До тех пор, пока не залетела от случайного парня с вечеринки в семнадцать. Женщинам в нашей семье определённо не везло! Но Юля оказалась предприимчивее меня, да и время изменилось: в девяностые можно было всё. Она родила дочь (снова девочка – это какое-то родовое проклятие, видно) и оставила её мне на воспитание, а сама нанялась официанткой, и её карьера пошла вверх. Теперь ей почти сорок, и она хозяйка сети ресторанов. Я рада за неё, но Саша, моя внучка, терпеть не может свою мать. Она, видите ли, проводила с ней слишком мало времени. Юля, конечно, обвиняет во всём меня, а я стараюсь не лезть в их разборки – зачем? Я люблю их обеих. Свою жизнь ради них разрушила. Так что какие могут быть споры! Последний раз я убежала от Вани, когда Саше было два. Я привела её на какую-то ёлку из тех, что проводятся в каждом городе для бедных детей, у которых нет возможности купить билет на спектакль или что-то подобное. Саша испугалась чересчур жизнерадостного Деда Мороза и расплакалась. Я вытирала Сашкины слёзы и вдруг кожей почувствовала чей-то взгляд. Мне не нужно было поднимать голову, чтобы понять: это он. Только его взгляд прожигал меня с такой силой. И я снова позорно сбежала. Прихватила внучку и сбежала с той чёртовой ёлки. И больше никогда его не видела. А теперь, когда мне шестьдесят, я почему-то снова стою в том дворе, где он так глупо упал мне под ноги.