Лидуся

«— А! Все проходит. Все забывается. — Все проходит, да не все забывается. — Уходи, — сказал он, отворачиваясь и подходя к окну. — Уходи, пожалуйста.» (Бунин) «Оба постарели. Он в обычном фраке И с каким-то горьким, невеселым ртом, А в лице застыли огненные знаки… А она — печальная, с золотым кольцом.» (Вертинский) «Ганин глядел на легкое небо, на сквозную крышу – и уже чувствовал с беспощадной ясностью, что роман его с Машенькой кончился навсегда.» (Набоков) Мартовское серое небо тяжёлым потолком нависает над головой, редкие снежинки выписывают в воздухе замысловатые пируэты. Потрёпанные деревянные двухэтажки, покрытые облупившейся серой краской, уныло глядят на мир своими пустыми глазницами-окнами, в которых кое-где поблескивают осколки стекла. В том дворе всё по-старому: даже лужа, эта грязно-коричневая квинтэссенция детства и ранней весны, на месте. У лужи стоят они. Она, полноватая, в массивных очках в роговой оправе, за стёклами которых прячутся усталые глаза, наполовину скрытые накрашенными голубыми тенями веками. В ней есть что-то общее с этими запустелыми домами вокруг: они все слишком устали. Это естественно, так и должно быть, ведь её жизнь была слишком, слишком длинной. Он, худощавый, с гладким блеском залысины, окружённой лавровым венком седых прядей. Его лицо испещрено морщинами: они толпятся в уголках глаз, в уголках губ, на лбу... Он тоже устал. Но, наверное, в нём всё-таки больше жизни, чем в женщине напротив. Он пришёл сюда, к этой бурой луже, потому что надеялся. Неизвестно на что – но не зря. Она же пришла просто потому, что Саша подарила ей билеты в город, где прошло её детство. Саше показалось, что это будет хорошим подарком, а она не стала разубеждать внучку. В конце концов, в её возрасте больше нечем заниматься, кроме как вспоминать. Одним воспоминанием больше, одним меньше – какая, в сущности, разница? Они молчат. Что можно сказать? Все слова закончились. Да и вообще, теперь им кажется, что у слов никогда не было смысла. Кроме разве что тех, которые они друг другу так и не смогли сказать. А сейчас поздно. Уже ничего не исправить, и жизнь почти прошла, и это так нелепо: разбитыми и усталыми стоять там, где были мечты и надежды, где была молодость. И Саша, конечно, совершенно не права. Билеты – плохой подарок, потому что теперь становится ясно, что весь этот путь, длившийся столько лет, был ни к чему, ведь за всё это время не получилось ничего, что имело бы более важное значение, нежели эта лужа. Он вспоминает случайного попутчика в поезде, который рассказывал о сансаре. Ему хотелось бы верить, что будут ещё жизни, где они будут вместе, или, наоборот, никогда не встретятся, забудут друг друга и их пути перестанут пересекаться. Но он не верит – а может, где-то в глубине души не так уж и хочет верить. Потому что, наверное, они бы не выдержали ещё жизней: одной более чем достаточно. Она вдруг понимает, что у их истории нет конца, и это неправильно, потому что все истории о первой любви всегда заканчиваются. А их история уже больше сорока лет не может закончиться. Завершение нужно, необходимо, иначе нарушится какой-то сложившийся порядок вещей. И она знает, как всё завершить. Но сначала нужно пересилить отвращение к бессмысленности слов и заговорить. – Прости. Это всё, что она может сказать. Она всё это время, все эти годы, бросала его, и в этом не было его вины. Она, кажется, разрушила ему жизнь тем, что уходила – раз за разом. Он молчит, и она не выдерживает: – Да скажи же ты хоть что-нибудь! Он снова молчит. Он простил её уже давно, ещё в то утро, когда она курила у стены его дома. Он не может на неё злиться. Но сказать это вслух сейчас кажется непосильной задачей. И поэтому он говорит что-то другое, что, наверное, не стоило говорить. – Кто была та девочка? Вот так. Не уточняя, потому что они оба знают, о чём речь. – Моя внучка. Ей нужно сказать ему. Нужно сказать. Нужно сказать. Слишком много слов. Слишком много... – У меня есть дочь. От тебя. Просто и быстро. Как вскрыть гнойник. – Та неделя? Он прикрывает глаза рукой. Почему она не сказала? – Да. – Почему... Почему ты не сказала? Его голос срывается. Впервые она слышит его таким. Растерянным. Разбитым. И ей даже нечего сказать в оправдание. – Прости. И не нужно рассказывать всю эту сентиментальную чушь про одиночество и про то, что было после. Это ни к чему. Здесь – конец, а не попытка начать заново. Слишком поздно, чтобы всё исправить. Он медленно кивает. Да. Уже ничего не изменить. И его дочь никогда не будет его дочерью по-настоящему. А женщина рядом с ним никогда не будет ему женой. У них никогда ничего не будет и не было. И никто в этом не виноват. Не надо новых жизней, пожалуйста. Пусть лучше вся эта история закончится. Пусть Лидуся станет воспоминанием. Уходи, пожалуйста. И всё заканчивается. Или начинается что-то новое? Она, неловко поскользнувшись (нарочно, конечно), падает в огромную грязную лужу. Прямо ему под ноги. А он грустно улыбается, протягивая ей руку.