Удары в спину чаще всего наносят те, кого защищаешь грудью.
5 июня 2026 г., 10:40
Доверие уходит по-английски. Его теряют раз и навсегда.
Уходит — и ему не возвратиться ни через месяц, ни через года
Утро в Каэр Морхене началось с привычной рутины, но для Лютика оно принесло неожиданный, почти театральный поворот. Он, как обычно, хлопотал на кухне, стараясь приготовить что-то съедобное до того, как ведьмаки начнут требовать завтрак, когда в окно раздался настойчивый стук. Обернувшись, бард увидел крупного, красивого сокола. Птица сидела на подоконнике и нетерпеливо водила головой, её хищные глаза были устремлены прямо на Лютика. К лапе сокола было привязано крошечное кожаное портмоне с тесёмкой. Лютик осторожно открыл форточку. Холодный горный воздух ворвался на кухню, но птица даже не шелохнулась, лишь пристально посмотрела на поэта умными, немигающими глазами, словно знала, к кому прилетела. Дрожащими руками Лютик развязал шнурок и извлек туго свернутый свиток пергамента. На внешней стороне, написанное изящным, размашистым почерком, было указано: «Для Геральта из Ривии». Лютик медленно развернул пергамент. Он и сам не смог бы объяснить, какой бес толкнул его под руку, заставив так беспардонно и грубо вторгнуться в чужую тайну. Любопытство, всегда бывшее его верным спутником и проклятием, на сей раз сыграло с ним по-настоящему злую шутку. Его глаза лихорадочно забегали по строчкам. С каждым прочитанным словом краска отливала от его лица, оставляя мертвенную бледность. Дыхание перехватило. В этих стенах, где покой был хрупким, словно первый лед на реке, а мир удерживался лишь неимоверными усилиями, это письмо не было просто чьей-то дерзкой выходкой. Оно было зажженным фитилем. Детонатором, способным в мгновение ока превратить едва обретенное спокойствие цитадели в руины. Лютик застыл, чувствуя, как тяжелеет в руках свиток, ставший теперь непосильной ношей для его совести. «Геральт из Ривии, – гласил текст, – настало время проявить остатки твоего ведьмачьего благоразумия. Оставь Йеннифэр в покое. Твоё присутствие рядом с ней – лишь досадная декорация. Она не любит тебя и никогда не любила так, как подобает чародейке её уровня. Сейчас она просто ищет у тебя защиты, используя твои мечи и стены твоей крепости, чтобы не подставлять меня и не подвергать опасности магическое сообщество. Ты для неё – щит из плоти, не более. Не будь дураком, мутант. Отпусти её к тому, кому она принадлежит по праву крови и силы. Истредд». Лютик почувствовал, как к горлу подступил ком. Это было то самое подтверждение подозрений, которые грызли его самого, но увидеть их изложенными столь ядовито и прямо было невыносимо. - Что это у тебя, Лютик? – раздался за спиной спокойный, глубокий голос. Лютик вздрогнул так, что едва не выронил пергамент. В дверях кухни стоял Геральт. Ведьмак еще не успел надеть доспех, на нем была простая льняная рубаха, но взгляд его золотистых глаз был острым, как бритва. Он смотрел не на Лютика, а на сокола, который всё еще сидел на подоконнике, расправляя мощные крылья. - Это... – Лютик судорожно сглотнул, пытаясь спрятать свиток в складках камзола, – это просто приглашение на фестиваль в Оксенфурт, Геральт! Представляешь, они хотят, чтобы я открывал торжество в этом году! Геральт сделал еще один шаг, и пространство кухни мгновенно сжалось, став душным и тесным. Тень ведьмака, огромная и ломаная, накрыла стол, за которым замер поэт. - Птица из Аэдд Гинваэля, Лютик, – голос Геральта был сухим и холодным, как лед на дне расщелины. Ведьмак не сводил глаз со свитка, который Лютик судорожно пытался спрятать. Чутье Геральта работало на пределе: он не просто видел пергамент, он ощущал его каждой клеткой. - И от этого письма пахнет магическим мелом, – чеканил он слова, сокращая дистанцию, – зачем ты мне лжешь? Лютик почувствовал, как спина уперлась в край тяжелого дубового стола. Воздух вокруг Геральта, казалось, вибрировал от скрытого напряжения. Ведьмак не вынимал меча, но его взгляд – желтый, пронзительный, лишенный всякой жалости в этот момент – был опаснее любого клинка. - Что за письмо? – Геральт протянул руку ладонью вверх, и это не была просьба, – и от кого оно на самом деле? Лютик замер, и его рука, занесенная над карманом, мелко задрожала. Врать Геральту, когда тот смотрел прямо в душу своими вертикальными зрачками, было всё равно что пытаться спрятать пожар за бумажным веером. Птица на подоконнике издала резкий клёкот, словно поторапливая поэта, и этот звук окончательно разрушил тишину кухни. Лютик сглотнул, чувствуя, как в горле встал комок. Он посмотрел на протянутую ладонь ведьмака, затем – в его глаза, и понял: игра в недомолвки закончена. Маска беспечного барда соскользнула, обнажив бледное, испуганное лицо человека, который внезапно осознал, что держит в руках смерть. - Геральт, я... – голос его дрогнул и сорвался на шепот, – я не хотел подсматривать, клянусь, это просто чертово любопытство, я и не думал… Он медленно, словно свиток весил несколько пудов, положил пергамент на раскрытую ладонь ведьмака. Пальцы Лютика заметно дрожали. - Это из Аэдд Гинваэля, ты прав. Это письмо для тебя. Но Геральт, послушай... – Лютик предпринял последнюю попытку, – иногда то, что написано на бумаге, не стоит того, чтобы его читали. Это просто... яд. Чужой, несчастный яд. Геральт взял пергамент, и его пальцы коснулись бумаги с какой-то странной, почти болезненной осторожностью. Геральт медленно развернул пергамент. Он читал, и Лютик видел, как его лицо, до этого расслабленное после вчерашней бани, постепенно превращается в непроницаемую маску. - Истредд… – чужое имя сорвалось с губ Геральта глухим, надтреснутым шепотом, словно звук крошащегося камня. В памяти ведьмака всплыл душный вечер в Вызиме, когда Трисс Меригольд, чьи глаза блестели от лишнего бокала вина и затаенной обиды, ядовито обмолвилась о «великой любви Йеннифэр к книжному червю из Аэдд Гинваэля». Тогда Геральт лишь усмехнулся про себя. Он списал это на женскую ревность и извечное желание чародеек уколоть друг друга побольнее. Для него Истредд был лишь призраком из далекого прошлого, строчкой в бесконечной книге жизни Йеннифэр, которую она давно перелистнула. Она никогда не упоминала о нем, вычеркнув это имя из их разговоров так тщательно, будто человека с таким именем никогда не существовало под солнцем. Но теперь этот призрак обрел плоть и голос. Голос, звучащий со страниц письма с пугающей, хозяйской уверенностью. Геральт медленно перевел взгляд на пергамент. Строчки, выведенные каллиграфическим, чуть манерным почерком, жгли глаза. Каждое слово было пропитано тем самым магическим мелом, чей сухой, пыльный запах теперь казался Геральту запахом предательства. Это не было просто письмо – это был хирургически точный удар в самое уязвимое место. Незнакомец из заснеженного города говорил о Йеннифэр так, словно знал каждый её вдох, каждый скрытый мотив и каждый план, о котором она предпочла умолчать, лежа в объятиях ведьмака. Получалось, что все её нежные прикосновения, её присутствие в Каэр Морхене и даже её забота о Цири были лишь частью сложной шахматной партии, где Геральту отводилась роль пешки, прикрывающей собой истинного игрока. Воздух в кухне застыл. Лютик видел, как побелели костяшки пальцев ведьмака, сжимающих свиток. Геральт молчал, но это было то самое молчание, которое предшествует обвалу в горах. Весь мир, который он так бережно пытался выстроить в цитадели, начал трещать по швам, отравленный магическим мелом и старой любовью, которая оказалась вовсе не «бывшей». Геральт не проронил больше ни слова. Он резко развернулся, и полы его кожаного колета взметнулись, словно крылья огромной ночной птицы. Лютик хотел было что-то крикнуть вслед, предостеречь, но слова застряли в горле – аура ведьмака сейчас буквально искрила от ярости, подавляя всякую охоту вступать в дискуссию. Тяжелые сапоги ведьмака глухо и ритмично вбивались в каменные плиты пола. Каждый шаг отдавался эхом в пустынных коридорах Каэр Морхена. Геральт не шел – он двигался к цели, как пущенная из арбалета болт. В его голове набатом стучало только одно имя, которое раньше было синонимом дома, а теперь отдавало привкусом дешевой меди и магической пыли. Он миновал главный зал, не замечая ни теней, пляшущих на стенах, ни завывания ветра в бойницах. Поднявшись по винтовой лестнице, он замер перед дубовой дверью, из-под которой струился едва уловимый аромат сирени и крыжовника. Раньше этот запах обещал покой. Сейчас он душил. Геральт не стал стучать. Он толкнул дверь с такой силой, что та с грохотом ударилась о каменную стену. Йеннифэр сидела у окна, залитая холодным лунным светом. Перед ней в воздухе висела переливчатая магическая сфера, в которой отражались какие-то схемы и руны. Она медленно обернулась, её фиалковые глаза на мгновение вспыхнули раздражением от столь бесцеремонного вторжения, но, увидев лицо Геральта и зажатый в его руке свиток, она застыла. Магическая сфера с тихим звоном лопнула, рассыпавшись искрами. - Геральт? – её голос был ровным, но в нем проскользнула нотка, которую ведьмак научился распознавать за годы их бурного романа. Настороженность. Он сделал шаг в комнату, бросая письмо на стол прямо поверх её магических записей. Магический мел на пергаменте тускло блеснул в полумраке. - Скажи мне, Йен, – голос ведьмака был пугающе тихим, лишенным всяких эмоций, – давно ли «щит из плоти» стал официальным титулом ведьмаков в Аэдд Гинваэле? Или это личное определение твоего книжного червя? Воздух между ними мгновенно стал тяжелым. Йеннифэр побледнела, её пальцы судорожно сжали края накидки. Имя, которое она так тщательно скрывала все эти годы, имя, которое Трисс обронила как случайный пьяный бред, теперь прозвучало под небом Каэр Морхена как смертный приговор её тайне. Йеннифэр сидела неподвижно, и в этот момент она казалась не могущественной чародейкой, а хрупкой фарфоровой статуей, готовящейся разлететься на тысячи острых осколков. Фиалковые глаза, обычно полные высокомерия, потемнели, впитывая в себя мрак комнаты. Яд, который она попыталась выплеснуть на Лютика, обернулся против неё самой, не оставив места для маневра. - Это тебя надоумил твой любимый бард? – Йеннифэр вскинула голову. Её взгляд, острый и холодный, как обломок льда, метнулся к галерее, где в тени замер Лютик, – а говорил ли тебе этот шут о своих подлинных чувствах? О том, как он годами мечтает занять моё место, маскируя вожделение песнями о дружбе? Геральт, не верь ему! Это ложь, состряпанная от отчаяния. Мир вокруг Лютика начал осыпаться прахом, хотя он еще этого и не знал. Йеннифэр била наотмашь, безжалостно вываливая его самую сокровенную, постыдную тайну на морозный воздух, лишь бы отвести удар от себя. Геральт даже не шелохнулся, все его внимание было приковано к лицу чародейки, на котором сейчас проступал подлинный, почти животный страх разоблачения. - Истредд прислал письмо, Йен, – произнес ведьмак медленно, чеканя каждое слово, – уж поверь, почерк Лютика я знаю слишком хорошо, чтобы спутать его с чьим-то еще. И я искренне жалею сейчас только об одном. Он сделал шаг назад, восстанавливая ту ледяную дистанцию, которую Йеннифэр так методично уничтожала все эти недели. - Я жалею, что в упор не замечал человека, который всё это время относился ко мне с искренней теплотой, пока я был занят строительством нашей фальшивой идиллии. На мгновение в его глазах вспыхнула горькая, запоздалая ясность. В ней не было того омерзения, на которое рассчитывала чародейка; в ней была лишь усталость от бесконечного театра теней. Йеннифэр открыла рот, чтобы выпустить очередную порцию яда, но Хаос внутри неё лишь бессильно искрил. Её «щит» не просто дал трещину – он отошел в сторону, оставляя её беззащитной перед лицом собственного предательства. - Ты используешь меня, – закончил Геральт, – и использовала всегда. Но в этот раз, Йен, цена твоего спасения оказалась слишком высокой для моей совести. Йеннифэр вдруг осеклась, и её лицо исказила резкая, почти торжествующая гримаса. Она отшвырнула флакон с туалетной водой, и тот вдребезги разлетелся о каменный пол, наполнив комнату удушливым ароматом сирени, – ты хочешь правды, ведьмак? Ты её получишь! Она сделала шаг к нему, её глаза полыхнули фиалковым пламенем, а в воздухе затрещал статический разряд. - Да, это игра! Блестящая, долгая игра, которая наконец-то дала свои плоды. Ты действительно думал, что я променяю дворы королей и залы Совета на вонь твоих конюшен и плесень этой разваливающейся дыры? Я здесь не ради твоих «желтых глаз» и не ради старых воспоминаний, от которых веет нафталином! Она перешла на крик, и её голос хлестал Геральта сильнее, чем серебряная цепь. - Я здесь, чтобы спасти Цири от вас! От твоих «братьев», которые видят в ней лишь новый материал для мутаций, от Весемира, который готов рискнуть её жизнью ради возрождения своего умирающего цеха! Вы – реликты, Геральт! Вы – убийцы, которые не знают иного пути, кроме крови. Я не позволю вам загубить её, не дам превратить это дитя в очередную машину для убийства с выжженной душой! Она ткнула пальцем в сторону письма Истредда, её рука мелко дрожала от ярости. - Истредд дает ей будущее. Он дает ей знания, безопасность и место в мире, где ей не придется спать в грязи с мечом под подушкой. А ты? Что можешь дать ей ты? Очередной урок фехтования и раннюю смерть в канаве? Йеннифэр тяжело дышала, Хаос вокруг неё сгустился, заставляя пламя свечей вытягиваться в тонкие иглы. - Да, я использовала тебя. Ты – идеальное прикрытие, щит, за которым я могла спокойно готовить её уход. И если цена этой безопасности – твоё разбитое сердце и парочка лживых слов о любви, то это ничтожная цена! Ты был удобен, Геральт. Удобен и предсказуем в своей бесконечной преданности. Но не смей говорить мне о совести – у тебя её нет, есть только инстинкты и этот нелепый кодекс! - Я могу дать ей то, что ты никогда не сможешь ей дать, – голос Геральта опустился до низкого, опасного рокота, – любовь родителя к своему ребенку. Она моя дочь, Йен. По праву выбора, а не по праву крови. Тебе, с твоим расчетливым разумом чародейки, никогда не познать этого. Йеннифэр издала короткий, сухой смешок, в котором сквозила неприкрытая жестокость. - Дочь? – она вскинула подбородок, глядя на него сверху вниз, несмотря на разницу в росте, – не льсти себе, ведьмак. Право Неожиданности – вот та цепь, что связала ваши судьбы. Это всего лишь магический контракт, случайный каприз предназначения. Ты не её отец, Геральт, и ты прекрасно знаешь, чья кровь течет в её жилах, и кто её истинный отец. Ты просто присвоил себе то, что тебе не принадлежит. Геральт сделал шаг к ней, и в этом движении не было угрозы, лишь бесконечная, сокрушительная уверенность. - Если тебя интересуют только гены и чистота крови, то пусть так оно и будет, – отрезал он, – но не в них всё дело, Йен. И не в мутациях, которые должны приносить пользу твоему Совету или Истредду. Всё дело в отношении друг к другу. В том, что она бежит ко мне, когда ей страшно, а не к твоим магическим зеркалам. Он посмотрел на неё так, словно видел впервые – без пелены многолетней привязанности. - Ты видишь в ней «Источник», мощное оружие или ценный актив. Я вижу ребенка, которому нужно тепло, а не очередная сделка с совестью. И если для тебя это лишь «игра», то ты проиграла её в тот момент, когда решила, что любовь можно заменить политической целесообразностью. - Я заберу её, – отчеканила Йеннифэр, и в её голосе зазвенела сталь, – она умная девочка, Геральт. В отличие от тебя, она способна мыслить масштабно. Она всё поймет, когда я объясню ей, какое будущее её ждет рядом с тобой: вечные скитания и кровь на руках. - Нет, – ведьмак сократил расстояние между ними до одного шага. Его зрачки расширились, заполнив всю радужку, превращая глаза в два бездонных черных колодца, – ты не тронешь мою дочь. Иначе я убью тебя. Йеннифэр на мгновение осеклась, пораженная не яростью, а пугающим спокойствием в его тоне. - Я убью каждого, кто посмеет неправильно на нее посмотреть, – продолжал он, и каждое слово падало, как удар молота, – и мне будет абсолютно плевать, кто передо мной – человек, эльф, утопец, чародей или мой собственный брат-ведьмак. Для меня больше нет чинов и старых привязанностей. Есть только её безопасность. - Ты не понимаешь! – сорвалась на крик чародейка, и в её руках вспыхнули фиолетовые искры, – Ты просто не понимаешь, какая сила в ней дремлет! Она – огонь, который сожжет этот мир, если её не обуздать! Ты хочешь держать стихию в клетке из старых камней? - Пусть так, – Геральт не отвел взгляда от её искрящихся пальцев, – но она останется здесь, со мной. Со своей семьей. Я не запрещаю тебе учить её, Йен. Твои знания нужны ей, чтобы не сгореть. Но только я прознаю, что ты пытаешься сделать из неё товар для сделки или вывезти отсюда за моей спиной... Он наклонился к самому её уху, и его дыхание обдало её кожу холодом. - Тогда что-то сначала случится с твоим драгоценным Истреддом. Я найду его в любом подземелье Аэдд Гинваэля. А потом я приду за тобой. Не забывай, с каким монстром ты жила бок о бок все эти годы. Ведьмаки не знают пощады. Йеннифэр медленно опустила руки. Искры погасли, оставив после себя лишь горький запах озона. В комнате воцарилась тишина, в которой отчетливо было слышно, как за окном беснуется зимний ветер, бьющийся в стены Каэр Морхена. - И что теперь? – Йеннифэр вскинула подбородок, и на её губах заиграла ядовитая, полная презрения усмешка, – пойдешь упиваться вниманием своего барда? Уж поверь, дай ему волю, и он в то же мгновение расставит перед тобой ноги, готовый отдаться. Я видела всё своими глазами, Геральт. Видела, как нежно он оглаживал твои щеки, пока ты спал в той пещере, словно ты – какая-то святыня. Я видела этот взгляд... спасибо, что меня не вывернуло прямо там от этой приторной преданности. - Не смей его трогать, – голос Геральта был тихим, но в нем зазвенела сталь, способная рассечь гранит. - А чего же так? – чародейка хищно прищурилась, медленно обходя его по кругу, – разве не из-за его удушающей заботы ты тогда его прогнал? О да, ты был в ярости из-за нашей ссоры, из-за нашего разрыва, но как же быстро ты избавился от него! И что-то не торопился возвращать его к себе, не так ли? А тут... при первой же встрече он согласился. Нормальный, уважающий себя человек никогда бы не вернулся после такого унижения. - Не это ли доказывает искренность его чувств? – Геральт развернулся вслед за ней, не сводя с неё тяжелого взгляда, – может быть, в глубине души он и затаил обиду, но сколько я его знаю, он никогда не был злопамятным. Он всегда находил в себе силы прощать. Ведьмак сделал паузу, и его лицо окаменело от горького осознания. - Я жалею о том, что сделал с ним тогда. Всегда жалел. Но больше всего сейчас я жалею о том, что все свои силы, все годы и всё терпение я тратил на тебя, Йен. Ты этого не заслуживала. Ни единой секунды моего внимания – особенно когда он был рядом. Именно он по-настоящему переживал за меня. Он пытался обелить мой образ перед миром после Блавикена, он шел за мной в каждую дыру и помогал мне всегда, ничего не требуя взамен. Но не ты. Ты только брала, пока не выпила всё до капли. Йеннифэр замерла, и на мгновение её маска хладнокровия треснула, обнажив растерянность. Она привыкла, что Геральт возвращается к ней, привыкла быть его единственным полюсом, но сейчас она видела: этот человек больше ей не принадлежит. - Я ставлю точку, – голос Геральта прозвучал подобно окончательному приговору, от которого не бывает апелляций, – не ты. В этот раз не ты, Йен. Я больше не хочу иметь ничего общего с женщиной, способной на такую низость. Оставайся в замке, если тебе угодно, обучай Цири – её безопасность превыше моей неприязни. Но помни: за свою семью я убью любого. Он резко развернулся, не дожидаясь ответа, и покинул комнату. Хлопок двери эхом разнесся по коридору, отсекая прошлое. Ведьмак спускался по лестнице, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он сбрасывал с плеч тяжелые, насквозь проржавевшие доспехи. Ярость потихоньку остывала, оставляя на дне души лишь странную, щемящую ясность. Слова Йеннифэр о «нежных поглаживаниях» и «взглядах», призванные вызвать отвращение, на деле лишь сложили последний фрагмент мозаики в голове Геральта. Он нашел Лютика в главном зале. Огромное помещение тонуло в предвечерних тенях, и лишь у камина плясали неровные блики. Бард, напевая что-то себе под нос, расставлял тяжелые кубки на дубовом столе, готовя зал к обеду. Он выглядел таким нелепо мирным в этой суровой цитадели: его пальцы привычно и ловко касались утвари, а лицо было сосредоточенным и спокойным. Лютик еще не знал, что магический свиток раскрыл его тайну, а ядовитый язык чародейки выставил его чувства на свет. Услышав тяжелые шаги, Лютик обернулся, его лицо тут же озарилось привычной, чуть виноватой улыбкой. - О, Геральт! Я как раз думал, не завалялось ли у Весемира в закромах того самого южного вина... Ты выглядишь так, будто только что сразился с грифоном, причем голыми руками. Всё в порядке? Письмо... ты поговорил с ней? Это всё неудачная шутка, ведь так? Он замер, заметив странный, долгий взгляд ведьмака – взгляд, в котором больше не было привычной холодности или раздражения. Геральт подошел ближе, и в наступившей тишине было слышно лишь потрескивание поленьев. Геральт остановился так близко, что Лютик почувствовал исходящий от него жар – жар недавнего гнева, смешанный с запахом озона, оставшимся после тяжелого разговора с чародейкой. Ведьмак долго молчал, и эта тишина давила на плечи барда сильнее, чем своды Каэр Морхена. - Она всё рассказала, Лютик, – голос Геральта был надтреснутым, лишенным его привычной стальной брони, – и про Истредда, и про её ложь... и про тебя. Кубок, который Лютик держал в руках, с глухим звоном выпал и покатился по каменным плитам, но поэт даже не вздрогнул. Его лицо в один миг утратило все краски, став похожим на посмертную маску из белого мрамора. Мир вокруг него зашатался. Он понял: Йеннифэр не просто защищалась – она сожгла за собой мосты, бросив его чувства в костер своего поражения. - Геральт... – выдохнул Лютик, и в этом единственном слове было столько невыносимого отчаяния, что ведьмак невольно вздрогнул, – она... она не имела права. Это было не её... - Она рассказала, как ты смотрел на меня, когда я спал в той пещере, – Геральт сделал еще шаг, вторгаясь в личное пространство барда, – рассказала о твоих руках, о том, как ты касался моего лица, пока я был в забытьи. Она смаковала каждое слово, Лютик. Она хотела, чтобы меня вывернуло наизнанку от одной мысли о твоей привязанности. Она хотела, чтобы я увидел в тебе не друга, а... нечто постыдное. Лютик судорожно сглотнул, чувствуя, как по щеке ползет предательская, обжигающая слеза. Он зажмурился, не в силах выносить золотого сияния ведьмачьих глаз. Он ждал приговора. Ждал, что сейчас его снова назовут «ошибкой», «обузой» или, что еще хуже, посмешищем. - И что теперь? – голос барда сорвался на хриплый шепот, – теперь ты знаешь. Знаешь, какой я... жалкий. Давай, Геральт. Скажи это. Прогони меня так, чтобы я больше никогда не посмел вернуться. Ударь меня этим своим молчанием, как ты умеешь. Но вместо удара Лютик почувствовал на своем плече тяжелую, горячую ладонь. Пальцы ведьмака не оттолкнули его, а крепко, почти судорожно сжали ткань дублета. - Йеннифэр ошиблась, – произнес Геральт, и Лютик почувствовал, как его грудная клетка содрогается от глубокого вздоха ведьмака, – она думала, что её слова отравят меня. Но они лишь протрезвили. Геральт протянул другую руку и, помедлив секунду, коснулся щеки Лютика – именно так, как описывала чародейка, но теперь это было наяву. Его кожа была грубой, в шрамах, но жест был исполнен такой щемящей нежности, от которой у Лютика перехватило дыхание. - Мне не мерзко, Лютик, – прошептал ведьмак, заставляя поэта открыть глаза и посмотреть на него, – мне страшно. Страшно от того, что я годами топтал единственное чистое чувство в моей жизни, принимая его за назойливость. Я тратил себя на фальшивку, пахнущую сиренью и крыжовником, пока ты – со всей своей преданностью и этой нелепой, самоотверженной любовью – был моим единственным настоящим домом. Лютик всхлипнул, не в силах больше сдерживаться. Весь груз многолетней тайны, вся боль от изгнания на горе Драконьих зубов, весь страх быть отвергнутым – всё это рухнуло, оставляя лишь звенящую пустоту и тепло ведьмачьей руки. - Ты... ты не ненавидишь меня? – пролепетал он, глядя в глаза ведьмака, в которых сейчас не было ничего от зверя. - Я ненавижу себя за то, что заставил тебя так долго страдать в тишине, – ответил Геральт, – она назвала тебя моей «послушной подстилкой», которая только и ждет момента, чтобы раздвинуть ноги. Она хотела унизить тебя, сделать твою преданность грязной и дешевой. Но она не поняла одного: ты был моим сердцем, Лютик. И теперь я его никому не отдам. Ведьмак подался вперед, прижимаясь своим лбом к лбу барда. Это было почти болезненное столкновение – жест, полный ведьмачьего отчаяния и человеческого раскаяния. - Она пыталась убедить меня, что твоя любовь – это порок, – продолжал Геральт, и его голос вибрировал от сдерживаемой ярости на Йеннифэр и бесконечной нежности к человеку перед ним, – но правда в том, что в тебе больше чести, чем во всех чародеях Континента. Ты шел за мной в самое пекло, когда я гнал тебя прочь. Ты прощал мне то, за что другие бы прокляли. Лютик стоял, не смея пошевелиться, чувствуя, как горячее дыхание Геральта обжигает его губы. Мир вокруг них – с его интригами, магическим мелом и предательством чародейки – перестал существовать. Остался только этот холодный зал и двое мужчин, один из которых только что обрел смысл защищать не только Цири, но и самого себя. - Геральт… – выдохнул Лютик, и его пальцы, до этого бессильно висевшие вдоль тела, судорожно вцепились в кожаные доспехи ведьмака, – ты же понимаешь… я бы действительно… всё для тебя. - Знаю, – отрезал Геральт, прикрыв веки, словно стараясь навсегда запечатлеть этот момент в темноте подсознания, – больше не нужно ничего доказывать. Теперь моя очередь быть твоим щитом. Добиваться тебя, твоего внимания... заслужить эту любовь, которую я так долго и слепо топтал. Ведьмак медленно открыл глаза. В их золотистой глубине больше не было льда – только сокрушительная, почти пугающая честность. Он протянул руки, осторожно, словно боясь, что бард рассыплется прахом от одного прикосновения, и обхватил лицо Лютика ладонями. Большие пальцы ведьмака коснулись скул поэта, стирая дорожки от слез. Геральт начал склоняться к нему. Его движения были лишены обычной звериной уверенности или хищной грации. Он медлил, давая Лютику каждую секунду на то, чтобы оттолкнуть его, уйти, рассмеяться в лицо или обвинить в притворстве. В его душе жил холодный страх: а вдруг Лютик решит, что это лишь способ отомстить Йеннифэр? Что ведьмак просто ищет новую «игрушку» или утешение в чужих руках, чтобы залечить уязвленную гордость? Когда их губы наконец встретились, поцелуй был робким, почти невесомым – таким не целуют любовниц в портовых кабаках. В нем было отчаянное «прости» и немое «поверь мне». Геральт едва касался губ Лютика, словно спрашивая разрешения, боясь спугнуть ту хрупкую искренность, что только что родилась между ними среди каменных стен. Лютик замер, перестав дышать. Он чувствовал жесткую щетину на подбородке Геральта и легкую дрожь, бившую ведьмака. Это не было игрой. Ведьмак, не знающий страха перед лешим или бруксой, сейчас буквально трепетал от ужаса, что его чувства не примут всерьез. Поняв это, Лютик наконец выдохнул. Его руки, до этого судорожно сжимавшие доспех, переместились на шею ведьмака, притягивая его ближе, углубляя этот робкий жест и превращая его в негласную клятву. В главном зале Каэр Морхена, среди теней и запаха старой золы, двое неприкаянных мужчин наконец-то нашли свой дом – друг в друге. Этот поцелуй длился целую вечность, вбирая в себя все несказанные слова, все те годы, что они провели в тени чужих интриг и собственных страхов. В нем не было спешки – только бесконечная нежность и робкое, сокровенное узнавание друг друга заново. Геральт прижимал Лютика к себе так бережно, словно тот был сделан из самого хрупкого стекла, а поэт, зарывшись пальцами в жесткие седые волосы ведьмака, наконец-то почувствовал, что его долгое, изматывающее странствие подошло к концу. Но тишина цитадели была обманчивой. Сквозь тяжелые своды зала, откуда-то со стороны мучильни, донесся резкий, скрежещущий звук. А следом за ним в воздухе разлился тяжелый, едкий запах разряженного озона. Этот аромат, некогда ассоциировавшийся у Геральта с домом и близостью, теперь ворвался в зал предвестником надвигающейся бури. Йеннифэр не ушла. Она была там, наверху, и её ярость, подпитываемая Хаосом, буквально просачивалась сквозь камни, напоминая о том, что Каэр Морхен всё еще остается полем битвы. Геральт медленно отстранился, но не отпустил Лютика, оставив ладони на его плечах. Его глаза, только что светившиеся человеческим теплом, вновь начали приобретать опасный, хищный блеск. Он обернулся в сторону лестницы, ведущей к покоям чародейки, и его челюсть плотно сжалась. - Она не успокоится, – тихо произнес он, и в его голосе снова зазвучал металл, но на этот раз – ради защиты того, кто стоял рядом, – она привыкла, что мир вращается вокруг её желаний. Лютик, всё еще тяжело дыша и не до конца веря в реальность произошедшего, коснулся руки Геральта. - Она попытается всё разрушить, верно? – в его глазах отразилась тревога, но уже не за себя, – она не простит тебе этих слов, Геральт. Особенно того, что ты выбрал меня. Ведьмак снова посмотрел на барда, и на его губах появилась едва заметная, горькая усмешка. - Пусть пытается, – на губах Геральта промелькнула едва заметная, горькая, но непоколебимая усмешка, – у нее больше ничего не выйдет. Здесь у нее нет союзников, а вот у тебя... у тебя здесь семья. Лютик вздрогнул, и эти слова, произнесенные хриплым, уверенным голосом ведьмака, отозвались в его израненном сердце исцеляющим теплом. Он привык быть вечным странником, лишним гостем на чужих праздниках, просто шутом, которого терпят ради забавы или прогоняют, когда он становится в тягость. Всю жизнь он был один, пряча за звонкими рифмами и напускной беспечностью тоску по настоящему дому. Но теперь... теперь он чувствовал, как Каэр Морхен, эта суровая, пропахшая сталью и травами крепость, смыкает свои стены вокруг него, защищая от всего мира. Он по-настоящему обрел семью. Странную, состоящую из нелюдимых убийц чудовищ и маленькой девочки с глазами цвета льда, совсем не такую, какую он рисовал в своих ранних балладах. Но самую настоящую. С любимым человеком, который только что признал его своим сердцем, и с близкими, готовыми обнажить мечи за его покой. - Семья... – эхом отозвался Лютик, и на его губах заиграла слабая, но искренняя улыбка. Он больше не чувствовал себя случайным спутником, ошибкой, прилипалой. Он посмотрел на Геральта, и в этом взгляде было столько же силы, сколько в ведьмачьем клинке. Запах озона сверху всё еще напоминал о присутствии Йеннифэр, но страх исчез. Теперь за спиной Лютика стояли тени великих мастеров меча, а перед ним – человек, ради которого стоило пройти через любое пламя. - Спасибо, Геральт, – едва слышно прошептал Лютик. Он прильнул к широкой груди ведьмака, крепко обнимая его, словно стараясь слиться воедино, спрятаться от всего мира в этих надежных руках. В этом жесте было всё: и прощение за прошлые обиды, и благодарность за долгожданную правду, и бесконечное облегчение человека, который наконец-то перестал бежать. Геральт ответил на это объятие с той же неуклюжей, но глубокой нежностью. Он накрыл голову барда своей тяжелой ладонью, мягко поглаживая его по волосам, успокаивая, а другой рукой прижал к себе еще крепче, защищая от холода залы и едкого запаха озона, тянувшегося сверху. - Прошу, дай время всему утрястись, не говори Цири, не говори никому, прошу, Геральт... – буквально молил его Лютик, крепче сжимая пальцы на его доспехе, – я не хочу снова войны, я и так всё время в ней. Дай мне хотя бы короткую передышку. Голос барда дрожал от эмоционального истощения. Он слишком долго нес на своих плечах груз неразделенной любви и тайн, и сейчас, когда плотина прорвалась, единственным его желанием было сохранить этот хрупкий островок покоя только для них двоих. Он боялся, что взгляды ведьмаков, расспросы Цири или новая вспышка ярости Йеннифэр разрушат ту магию искренности, что только что окутала их в полумраке зала. Геральт в ответ лишь сильнее прижал его к себе, и Лютик почувствовал кожей биение его сердца – мерное, тяжелое, надежное. Вместо слов ведьмак запечатлел короткий, бережный поцелуй в его макушку, вдыхая знакомый запах дорожной пыли и шалфея. - Я сдержу этот секрет столько, сколько тебе будет нужно, – негромко произнес Геральт, и его низкий голос отозвался вибрацией в груди Лютика, – когда ты будешь готов, я сам всё расскажу. А пока… пока это касается только нас. Он понимал потребность Лютика в тишине. После бури, которую устроила Йеннифэр, этот покой был им жизненно необходим. Ведьмак готов был стать стеной, о которую разобьется любое любопытство и любая угроза, лишь бы дать поэту ту самую передышку, о которой тот просил. Запах озона сверху стал еще резче, напоминая, что чародейка вряд ли оставит их в покое надолго, но здесь, в круге света у камина, время словно замедлилось.***
Тем временем во дворе Каэр Морхена Цири яростно атаковала тренировочный манекен. Ламберт стоял рядом, скрестив руки на груди, и внимательно следил за каждым её движением. - Слишком много злости, Цири! – крикнул он, когда она едва не потеряла равновесие после слишком широкого замаха, – злость делает тебя тяжелой. Ты должна быть как лед: холодной и скользкой, а не как обвал в горах. Цири остановилась, тяжело дыша. Пар вырывался из её губ белыми облачками, снег под ногами был истоптан до самой земли, а лицо раскраснелось от мороза и едва сдерживаемых слез. Она вогнала меч в землю и оперлась на эфес. - Они снова ссорятся, Ламберт. Геральт и Йен. Я чувствую это. Да что уж там, кто не услышит их крики... Даже камни цитадели дрожат. Что на этот раз? Почему они не могут просто... быть вместе? Ламберт вздохнул, и его обычно колючий взгляд на мгновение смягчился. Он подошел ближе, хрустя снегом, и поправил её перевязь, непривычно мягко коснувшись плеча. - Слушай меня, мелкая. Взрослые – идиоты. Особенно ведьмаки и чародейки. У них за плечами сотни лет лжи и старых обид, которые они таскают за собой, как мешки с навозом. Не забивай себе голову их драмами, – отрезал он, возвращая голосу привычную хрипотцу, – твое дело – выжить. А для этого тебе нужно слушать меня, а не их крики. Если будешь отвлекаться на каждый скандал за закрытой дверью, в первом же бою тебя насадят на вилы. Ламберт отступил на шаг и снова принял боевую стойку. - Иди сюда. Отрабатываем связку: пируэт и уход вправо. И если я снова увижу, что ты думаешь о них, а не о мече, заставлю тебя бегать по стенам до самого ужина. Шевелись! Цири стиснула зубы, отгоняя образ спорящих наставников. Она знала, что Ламберт прав – в мире ведьмаков чувства были непозволительной роскошью, но даже сквозь тренировочную ярость она ощущала, что в этот раз в замке что-то изменилось безвозвратно.***
Обед в Каэр Морхене проходил под аккомпанемент завывания ветра в дымоходах и мерного стука деревянных ложек о миски. За столом царило привычное оживление: Эскель негромко обсуждал с Весемиром запасы эликсиров на весну, а Цири, всё еще разгоряченная после тренировки, жадно поглощала похлебку. Йеннифэр на обед не явилась. Её пустующее кресло во главе стола казалось черной дырой, напоминанием о недавней буре, но Геральт старательно не смотрел в ту сторону. Лютик, верный своей роли, разливал вино и без умолку болтал о какой-то нелепой истории, случившейся в Оксенфурте. На первый взгляд, всё было как обычно: бард паясничал, а ведьмак привычно хмурился в свою тарелку. Однако Ламберт, обладавший чутьем более острым, чем у остальных, начал замечать странности. Сначала он зацепился взглядом за то, как Геральт, обычно скупой на лишние жесты, подвинул Лютику кусок хлеба – молча, даже не глядя, но так вовремя, будто чувствовал малейшую потребность поэта. Затем Ламберт увидел, как Лютик, жестикулируя, случайно коснулся плеча Геральта, и тот не дернулся, не отстранился с привычным ворчанием, а лишь едва заметно склонил голову в его сторону. Но окончательно подозрения Ламберта подтвердились, когда Лютик, передавая кувшин, на долю секунды дольше положенного задержал пальцы на руке Геральта. В глазах ведьмака на мгновение вспыхнуло нечто такое, чего Ламберт не видел там десятилетиями – тихая, осознанная теплота, лишенная привычной горечи. Ламберт прищурился, переводя взгляд с одного на другого. Он видел, как Лютик то и дело бросает на Геральта короткие, полные немого обожания взгляды, и как Геральт, вопреки своему образу «угрюмого затворника», словно стал мягче в плечах, спокойнее в каждом вздохе. Когда обед подошел к концу и Цири с Весемиром покинули зал, в помещении повисла гулкая, тяжелая тишина. Ламберт выждал момент, когда они остались втроем, и нарочито громко отставил пустой кубок. - Что-то ты сегодня на редкость молчалив, Геральт, – внезапно подал голос Ламберт, ядовито ухмыльнувшись, – и наш соловей поет как-то подозрительно вдохновенно. Неужели в воздухе Каэр Морхена запахло чем-то поинтереснее, чем козий жир и старые бинты? Сердце Лютика на мгновение сбилось с ритма, пальцы его непроизвольно сжали край дублета. Геральт же медленно поднял глаза на брата, сохраняя на лице привычную маску сурового спокойствия. - Ты всегда ищешь подвох там, где его нет, Ламберт, – ровным голосом ответил ведьмак. Геральт уже приготовился к очередному раунду словесной пикировки, чтобы увести тему в сторону, но Лютик вдруг глубоко вздохнул и коснулся руки Геральта. - Не надо, Геральт, – тихо произнес бард, глядя ведьмаку прямо в глаза, – Ламберту можно не лгать. Он в курсе... моих чувств. Уже очень давно. Он единственный, кто видел меня насквозь и не пытался при этом уничтожить. Геральт замер, переводя ошеломленный взгляд с Лютика на ухмыляющегося Ламберта. Тот лишь развел руками, в его глазах вспыхнул искренний, пускай и колючий интерес. - Да брось, Геральт, – фыркнул Ламберт, качнувшись на стуле, – я же не слепой. Наблюдать за тем, как ты годами топтал это сокровище, бегая за своей чародейкой, было моим любимым развлечением. Так что выкладывай: судя по твоему лицу, ты наконец-то прозрел. И, судя по запаху озона сверху, Йеннифэр это «прозрение» не очень-то понравилось. Геральт тяжело выдохнул, чувствуя, как последнее напряжение уходит из плеч. В этом кругу, перед братом, который знал правду и не осудил, скрываться больше не было смысла. - Да, Ламберт. Ты прав, – произнес Геральт, и в его голосе прозвучала странная гордость, – она пыталась использовать его чувства, чтобы ударить по мне. Пыталась выставить их чем-то грязным. - Она хотела сделать из Цири чародейку, Ламберт. Вылепить её по своему образу и подобию, – Геральт сжал кулаки, – а потом забрать её отсюда, чтобы передать Совету как «новый источник». Она видит в ней не ребёнка, а ресурс. Оружие, которое нужно правильно заточить и поставить на службу чародеям. Ламберт нахмурился, его взгляд стал колючим и злым. - Отработанная схема. Сначала втереться в доверие, пустить пыль в глаза своим «материнским теплом», а потом – раз, и девчонка уже в Аретузе, учит заклинания и забывает, как держать меч. - Именно, – подтвердил ведьмак, – она планировала увести её, когда обучение здесь закончится, и Истредд помогал ей в этом. Это была тихая, планомерная кража будущего Цири. А когда я понял, что её приезд – это не поиск дома, а холодный расчёт... она попыталась ударить по самому слабому, как ей казалось, звену. По Лютику. Геральт посмотрел на барда, и его голос смягчился, приобретая глубину. - Она кричала, что Лютик – это просто досадная помеха, шут, который мечтает о моей постели. Она думала, что если выставит его чувства на посмешище, если назовёт его «заменой», то я потеряю опору. Она хотела, чтобы я остался один, в окружении её лжи, и тогда ей было бы проще забрать Цири. Ламберт презрительно фыркнул и сплюнул в сторону камина. - Она всегда была мастерицей играть на чужих струнах. Но в этот раз, похоже, перетянула жилу. Она не учла, что ведьмачье чутьё работает не только на монстров, но и на фальшь. Лютик, всё это время хранивший молчание, тихо добавил: - Она была так уверена, что ты, Геральт, сочтёшь мою любовь чем-то грязным... Она не верила, что ведьмак способен выбрать простое человеческое тепло вместо её магических бурь. Ламберт перевёл взгляд на Лютика, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на скупое уважение. - Ну, одуванчик, теперь ты официально часть нашей проблемной семейки. Раз уж ты выстоял против яда Йеннифэр и не сбежал, сверкая пятками, значит, в тебе больше стали, чем кажется на первый взгляд. Младший ведьмак снова посмотрел на брата. - И что теперь, Геральт? Она наверху, злая как сто чертей, и Цири всё ещё считает её своей наставницей. Мы не можем просто сделать вид, что ничего не произошло. - Я позволил ей остаться, – Геральт тяжело уронил слова в наступившую тишину, – Цири нужны уроки магии, и я понимаю, что это необходимо для её безопасности. Но с Йен... с ней я уже поговорил. Если она только посмеет сделать шаг за черту, я уничтожу её. А пока... мы бы хотели сберечь нашу тайну. Нам нужно время. Ламберт выразительно вскинул брови и скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. - Зря, – отрезал он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение, – чего ждать-то? Вы что, осуждения боитесь? От кого? В этом замке все адекватные, все поймут. Эскель только затылок почешет, а Весемиру вообще плевать, лишь бы мечи были наточены. Скрываться по углам – только лишнюю грязь разводить. Ламберт перевел взгляд на Лютика, и его лицо стало непривычно серьезным, лишившись вечной язвительной маски. - А вот с Цири... с ней лучше поговорить наедине. Но не тебе, Геральт. Ты со своими ведьмачьими чувствами только дров наломаешь, наговоришь лишнего или вообще замолчишь на полуслове. А вот ты, Лютик... – ведьмак кивнул в сторону поэта, – она тебя любит. Доверяет больше всех нас вместе взятых. Ты должен с ней поговорить. Объяснить всё так, чтобы она не чувствовала себя между двух огней. Лютик почувствовал, как в груди разливается трепетное волнение. Он посмотрел на Геральта, ища поддержки, и увидел, как тот медленно кивнул, соглашаясь с доводами брата. - Ламберт прав, – глухо произнес Геральт, – я для неё – наставник и защитник, но ты – тот, кто всегда приносил в её жизнь свет. Она поймет тебя лучше, чем меня. - Не только, ты её отец, Геральт, – тихо, но твердо поправил Лютик, глядя ведьмаку в глаза, – хорошо... я поговорю с ней. Только, прошу, не давите на меня. Сейчас я просто не готов. Мне нужно... уложить всё это в голове, прежде чем я выйду к ней. Лютик чувствовал себя так, словно только что выбрался из эпицентра шторма: одежда была цела, но внутри всё дрожало. Идея Ламберта была здравой, но сердце поэта требовало хотя бы часа тишины, чтобы осознать – Геральт действительно его выбрал. Ламберт коротко хмыкнул и шутливо поднял руки, сдаваясь. - Ты знаешь меня, цветочек, я могила, – его ухмылка стала почти беззлобной, – я даже не накостылял Геральту за все годы его тупости, а я очень хотел, так и знай. Просто из чистого братского сострадания к твоим мукам. Он поднялся из-за стола, окинув этих двоих последним пронзительным взглядом. - Сидите здесь сколько влезет, – бросил он уже от двери, – я прослежу, чтобы Цири пока не заходила в зал. И если услышу, как Йеннифэр за дверью начинает колдовать что-то подозрительное, обещаю – я первый подставлю ей подножку. Ламберт вышел, оставив их вдвоем. В зале снова воцарилась тишина, но теперь она была другой – не гнетущей, а защищающей. Геральт снова накрыл ладонь Лютика своей. - Спасибо, – негромко произнес он, – за то, что согласился. И за то, что до сих пор здесь.
