Toss a coin to your Witcher...

    …расслабление – важная часть трудной работы,

если её нужно сделать хорошо.

      Вечер стал временем негласного перемирия. Зал был залит теплым светом камина, а запах тушеного мяса с травами еще висел в воздухе, смешиваясь с ароматом старого дерева и оружейного масла. Ламберт с грохотом опустил на дубовый стол затертую колоду. Его желтые глаза азартно блестели – после целого дня безделья ему требовалось выплеснуть энергию, и Лютик был идеальной целью. - Ладно, одуванчик, ставки растут, – проворчал младший ведьмак, сдавая карты, – если проигрываешь ты – завтра к вечеру на столе должен стоять торт с ягодами и кремом. И не приведи Весемир он будет сухим. Лютик азартно выпрямился, поправляя манжеты. - А если проигрываешь ты, Ламберт? Ведьмак на мгновение задумался, потирая шрам на подбородке. - Если проигрываю я... – он поймал ехидный взгляд Эскеля, – тогда я лично отмываю всю баню до блеска, колю дрова, грею котлы и тащу вас всех туда греть кости. Идет? - Идет! – Лютик едва ли не подпрыгнул на месте. Перспектива увидеть Ламберта с тряпкой и ведром, а потом оказаться в жаркой чистой бане, манила его сильнее всякого золота. Эскель, сидевший рядом, тихо рассмеялся. - Ставлю на Лютика. Я слишком давно не видел Ламберта за общественно полезным трудом, не связанным с убийством чудовищ. Игра началась. Ламберт играл агрессивно, бросая «Казнь» при первой возможности и сопровождая каждый ход едкими комментариями. Лютик же, напротив, был непривычно сосредоточен. Он помнил совет Эскеля: «блефуй так, будто у тебя в руках все короли». Игра шла напряженно. Эскель сидел между ними, сложив огромные руки на груди, и внимательно следил за столом. Когда Лютик совершал удачный ход, Эскель едва заметно одобрял его коротким движением бровей. - Не торопись, Лютик, – спокойно советовал Эскель, когда поэт заносил руку над картой «Мороза», – посмотри на ряд Ламберта. Он ждет, когда ты потратишь погоду, чтобы выложить своих «рубайл». - Ах ты! Эскель, я вообще-то твой брат! – возмущенно вскричал Ламберт, едва не подпрыгнув на скамье, – какого лешего ты подсказываешь противнику? Это предательство семейных ценностей в чистом виде! Эскель даже бровью не повел. Он лишь лениво перевел взгляд на Ламберта, и в уголках его глаз, иссеченных старыми шрамами, промелькнула едва заметная смешинка. - Я не подсказываю, Ламберт. Я восстанавливаю справедливость, – спокойно отозвался старший ведьмак, – ты пытаешься обобрать поэта, используя тактику, которой тебя учили на Тракте. А я просто слежу, чтобы игра была честной. Тем более, баня нужна нам всем, а не только Лютику. - Справедливость у него, посмотрите-ка! – продолжал ворчать Ламберт, – сидит тут, святоша со шрамом, и топит родного брата. Лютик, воспользовавшись моментом, вовремя прикусил язык, чтобы не рассмеяться в голос, и аккуратно вернул карту «Мороза» обратно в веер. Совет Эскеля был бесценным: Ламберт действительно нервничал, а значит, в его руке не было ничего, кроме блефа и пары слабых карт ближнего боя. - Твой ход, одуванчик, – Ламберт с вызовом бросил на стол карту «Ясного неба», пытаясь предугадать следующий маневр, – посмотрим, поможет ли тебе твоя «совесть» в лице Эскеля сейчас.       В стороне, в глубоких креслах, сидели Геральт и Йеннифэр. Чародейка открыла массивный гримуар, делая вид, что полностью поглощена изучением заклинаний, но Лютик видел, как она ни разу не перевернула страницу за последние десять минут. Геральт же просто наблюдал. Его взгляд перемещался с карт на лицо Лютика, и в золотистых глазах читалось непривычное спокойствие. - Ты видишь, Йен? – негромко произнес Геральт, склонившись к плечу чародейки, – он нашел общий язык с Ламбертом. Даже Ламберт перестал на него рычать. Йеннифэр плотнее сжала губы. Она видела гораздо больше: она видела, как Лютик стал невидимым клеем, удерживающим это странное братство. - Смех и карты не защитят нас, когда придет беда, Геральт, – холодно отозвалась она, но голос её лишился вчерашней ядовитой уверенности. - Может и нет, – Геральт накрыл её руку своей ладонью, – но они помогают не сойти с ума, пока эта беда еще в пути. Цири права – с ним здесь теплее. Посмотри на неё.       Лютик, подмигнув Эскелю, с преувеличенным достоинством выложил на стол карту шпиона. - Знаешь, Ламберт, – протянул бард, наблюдая, как лицо ведьмака багровеет, – Эскель просто заботится о твоём физическом здоровье. Тяжёлый физический труд на свежем воздухе... ну, в данном случае в сырой бане... отлично выгоняет дурные мысли. - Дурные мысли сейчас появятся у тебя, когда я пущу в ход «Казнь»! – прорычал Ламберт, но по его глазам было видно, что он в ловушке. Лютик методично вытягивал из него козыри, заставляя ведьмака тратить силы на второстепенные ряды. Цири, сидевшая рядом с Эскелем, не выдержала и начала давать советы уже Ламберту, чтобы хоть как-то уравнять шансы. В зале поднялся такой шум, что Геральт не выдержал и подошел к столу, вглядываясь в расклад. - Хватит спорить, – пробасил Белый Волк, кладя руку на плечо Лютика, – пасуй, Ламберт. Ты проиграл этот раунд еще пять минут назад, когда решил, что поэт не умеет считать. Ламберт замер, посмотрел на свои карты, потом на торжествующего Лютика и, наконец, с силой бросил колоду на стол. - В кои-то веки Геральт прав! Сговорились... все против меня сговорились! – он картинно всплеснул руками, но тут же усмехнулся, – ладно. Завтра баня. Но учти, Лютик, я заставлю тебя таскать воду вместе со мной. Для «укрепления мышц». - С удовольствием, мой дорогой «банщик»! – рассмеялся Лютик. Йеннифэр, наблюдавшая за этим триумфом жизни, медленно закрыла книгу. Этот вечер в Каэр Морхене закончился не магией, а простым человеческим азартом. Она видела, как Геральт улыбается, глядя на Лютика, и поняла, что стены, которые она пыталась возвести между ними, дали серьезную трещину. Когда все начали расходиться по комнатам, Эскель задержался у камина с Лютиком. - Ты молодец, – тихо сказал ведьмак, – завтра будет хороший день. Мы давно не топили баню по-настоящему. Лютик кивнул, чувствуя, что завтрашний пар окончательно выветрит из него все страхи. Сегодня цитадель засыпала под звуки затихающего смеха, и даже метель за окном казалась теперь не угрозой, а просто колыбельной.

***

      Утро выдалось на редкость ясным. Пока Цири в библиотеке под присмотром Йеннифэр пыталась сосредоточиться на теории магических потоков, во дворе кипела совсем другая работа. Ламберт, вопреки своему обычному желанию подольше поспать, встал с рассветом. Слово ведьмака, данное в гвинте, было законом. Скинув куртку Эскеля и оставшись в одной потрепанной рубахе с закатанными рукавами, он яростно колол дрова. Каждый удар топора по промерзшему дереву сопровождался звонким эхом и коротким, злым выдохом. - Эй, банщик! – Лютик высунулся из дверей кухни, кутаясь в меховой жилет, – не жалей сил! Нам нужен такой пар, чтобы у Эскеля шрамы разгладились! Эскель, как раз проходивший мимо, внезапно остановился. Он обернулся к барду и, приложив палец к губам, выразительно шикнул на него, прищурив свои янтарные глаза. В этом жесте было столько притворной строгости, что Лютик не выдержал и звонко рассмеялся, спрятав нос в меховом воротнике. - Тише ты, – вполголоса проворчал Эскель, хотя уголки его губ на изувеченной стороне лица предательски дрогнули, – если Ламберт решит, что я жду от него чудес косметологии, он поддаст такого жару, что мы все там в изюм превратимся. Со двора донесся яростный грохот поленьев и недовольный крик Ламберта: – Я всё слышу! Еще одно слово про «разглаживание», и Лютик пойдет в парилку первым – проверять температуру собственной шкурой! Лютик, всё еще посмеиваясь, потащил ведра, а Эскель, качнув головой, отправился дальше.       Подготовка бани началась для Ламберта с ведра щелока, жесткой мочалки из конского волоса и длинного списка непечатных выражений. Поскольку баня в Каэр Морхене долгое время использовалась лишь от случая к случаю, углы успели зарасти паутиной, а на каменных полках осел слой серой пыли и старой сажи. Ламберт, чертыхаясь, принялся за дело. Он драил камни с такой яростью, будто пытался стереть саму память о прошлых веках. Вода в ведрах мгновенно становилась черной. Дорожка к колодцу обледенела, и бард забавно балансировал, стараясь не расплескать ледяную воду. Лютик, притащив очередную порцию чистой воды, застал ведьмака на четвереньках: тот увлеченно вычищал узкие щели между досками настила. - Смотри-ка, Ламберт, у тебя настоящий талант! – Лютик прислонился к дверному косяку, наблюдая за процессом, – если решишь завязать с чудовищами, в Новиграде тебя оторвут с руками в лучшие банные дома. Только представь: «Ламберт – гроза грязи и плесени». - Еще одно слово, одуванчик, и я вымою этот пол твоим парадным дублетом, – прохрипел Ламберт, утирая пот со лба мокрой рукой, отчего на лице осталась грязная полоса, – тащи воду и не стой над душой! Он выплескивал ведра на раскаленные камни печи, чтобы «пропарить» само помещение, и густой пар, смешанный с запахом старого камня, застилал всё вокруг. Ламберт вымел сор из самых дальних углов, обновил березовые лавки, ошпарив их кипятком, и даже умудрился оттереть медные тазы до тусклого блеска. К тому моменту, когда плиты пола начали отдавать первое тепло, Ламберт выглядел так, будто сам прошел через три круга Испытания Травами. Он был насквозь мокрым, злым и насквозь пропах печной гарью, щелоком и застарелой пылью. Но баня вокруг него сияла той суровой, почти фанатичной чистотой, которая бывает только в ведьмачьих крепостях после генеральной уборки. Чего, конечно, нельзя было сказать о самом Ламберте. Лютик, заглянувший в предбанник с очередной порцией чистых полотенец, замер на пороге, едва не выронив ношу. Ведьмак стоял посреди комнаты, тяжело дыша; его волосы, мокрые от пота и пара, слиплись в неаккуратные сосульки, а по лицу, прямо через знаменитый шрам, тянулась широкая полоса сажи, превращая его в подобие какого-то лесного духа-мстителя. Его рубаха прилипла к телу, став практически прозрачной, а штаны были покрыты подозрительными серыми пятнами от мыльной пены. Лютик чувствовал, как внутри него зарождается истерический смешок. Он изо всех сил закусил губу, пытаясь сохранить серьезное выражение лица, но плечи его предательски затряслись. - Ламберт... ты... – выдавил из себя бард, чувствуя, как лицо краснеет от напряжения. - Ну, давай, одуванчик, – прорычал Ламберт, угрожающе сжимая в руке мокрую тряпку, с которой на пол лениво капала грязная вода, – скажи это. Хоть одно слово про мой «свежий вид», и я клянусь, ты узнаешь, как на вкус каэдвенское мыло. Лютик не выдержал. Его прорвало на звонкий, заливистый смех, который эхом отразился от влажных каменных стен. - Прости, друг мой, но ты выглядишь так, будто только что проиграл бой целой армии банных призраков! – сквозь смех проговорил Лютик, прислонившись к косяку, – тебе самому нужно помыться раза три, прежде чем ты сможешь считаться чистым в этой бане! Ламберт лишь угрюмо фыркнул, но, взглянув на свое отражение в медном тазу, сам невольно скривился в подобии усмешки. - Иди зови Йеннифэр с мелкой. И передай этой фиалковой гордячке: если она хоть раз пискнет, что здесь недостаточно стерильно для её нежной кожи, я лично запру её здесь до самой весны. Пусть сама драит камни, пока не научится ценить чужой труд. Лютик, всё ещё давясь смешком, шутливо отсалютовал ведьмаку. - Будет исполнено, мастер-банщик! Постараюсь передать твоё напутствие максимально... дипломатично. Хотя, боюсь, твой внешний вид красноречивее любых моих баллад. - Проваливай, одуванчик! – Ламберт замахнулся мокрой тряпкой, и Лютик, ловко увернувшись, пулей вылетел из предбанника.       Когда баня была окончательно готова и Ламберт, ворча, удалился приводить себя в божеский вид, первыми к южной стене замка отправились Йеннифэр и Цири. Тяжелая дверь захлопнулась, отсекая их от холодного камня коридоров и вечных ведьмачьих споров. Внутри царил густой, обволакивающий уют. Пар, напоенный ароматами сушеной мяты, чабреца и горьковатой березовой смолы, висел плотным белым пологом. Йеннифэр поначалу замерла, подозрительно оглядывая чисто вымытые Ламбертом полки, но жар быстро сделал своё дело – её плечи, вечно напряженные, наконец опустились. Горячая вода и пар сделали то, чего не могли добиться десятки изнурительных уроков магии: они подарили им обеим долгожданную паузу. Цири, сначала робко, а потом всё смелее, принялась плескаться, смывая с себя копоть тренировочных дворов и тяжесть учебников. Йеннифэр, отбросив привычную холодность, сама помогла девочке распутать влажные волосы. В этой интимной, почти материнской заботе не было места для политики или контроля – только тепло воды и негромкий шепот.       Когда спустя час они вышли из бани, замок словно замер. Они шли по коридору, окутанные облаками пара, раскрасневшиеся и сонные. Цири, завернутая в огромную простыню, едва волочила ноги от приятной усталости, а её глаза сияли непривычным спокойствием. Йеннифэр шла следом, грациозно придерживая край белоснежного полотна. Её влажные черные локоны рассыпались по плечам, а на щеках играл живой румянец. На пути им попался Лютик, застывший с охапкой чистых рубах. Он приготовился к очередному ядовитому замечанию или хотя бы ледяному взгляду, но чародейка даже не взглянула на него с привычным презрением. Она лишь прикрыла глаза, вдыхая прохладный воздух замка, и на её губах застыло выражение странного, почти человеческого умиротворения. В этот момент она не была великой магичкой или опасным игроком. Она была просто женщиной, которая впервые за долгое время позволила себе расслабиться. Цири же, проходя мимо барда, заговорщицки подмигнула ему, словно говоря: «Твоя затея с гвинтом сработала лучше любого заклинания». План Лютика удался – баня Ламберта растопила лед в сердцах дам.       Затем настала очередь «мужского состава». Внутри мыльни стоял такой густой, хвойный пар, что поначалу Лютик едва видел собственные пальцы. Воздух, пропитанный настоем полыни и шиповника, обжигал легкие, заставляя кровь бежать быстрее. - Ну, полезайте, герои, – Ламберт, уже успевший хлестнуть себя веником для пробы, сидел на верхней полке, окутанный туманом. Геральт и Эскель зашли следом. В этом тесном, раскаленном пространстве их мощные тела с десятками шрамов казались изваяниями из потемневшей бронзы. Лютик, примостившийся на нижней полке, чувствовал себя среди них почти хрупким, но это больше не пугало его. - Наливай, – пробасил Геральт. Эскель плеснул ковш травяного настоя на раскаленные камни. Раздалось яростное шипение, и новая волна жара накрыла их с головой. - Вот это я понимаю – гвинт, – выдохнул Лютик, чувствуя, как с потом выходит вся усталость последних дней, все страхи и обиды. Ламберт, взяв в каждую руку по венику, принялся за Эскеля. Ритмичные удары по широкой спине ведьмака сливались с шумом крови в ушах. Ламберт не унимался, размахивая веником с такой яростью, будто перед ним был не родной брат, а как минимум королевский грифон. Брызги горячей воды летели во все стороны, заполняя пространство звуками ритмичных шлепков. - В следующий раз... – выдохнул Ламберт, замахиваясь для нового удара, – я сам... подсуну тебе... этого шпиона... лишь бы не видеть... это ведро! Эскель лишь глубже вжался лицом в пахучие еловые ветки, служившие подголовником. По его телу, перечеркнутому глубокими бороздами шрамов, скатывались крупные капли пота. Под умелыми, хоть и злыми ударами младшего брата, старый зажим в лопатке наконец начал «отпускать», разливаясь по спине благодатным теплом. - Меньше слов, Лам, – пробасил Эскель, и в его голосе слышалась редкая, почти кошачья нега, – у тебя отличный замах. Зря пропадал талант. Геральт, сидевший на нижней полке рядом с Лютиком, негромко хмыкнул. Он черпнул из шайки ковш теплой воды и медленно облил плечи, прикрыв глаза. В полумраке бани, среди густого пара, его обычно суровое лицо разгладилось. Золотистые глаза ведьмака, обычно острые и настороженные, теперь светились мягким, приглушенным светом. - Знаешь, Лютик, – негромко произнес Геральт, не открывая глаз, – в последний раз мы так сидели здесь еще до того, как... всё изменилось. Лютик, разомлевший от жара и тишины, лишь кивнул. Он чувствовал, как пар вытесняет из него остатки тревоги. - Ламберт! – внезапно подал голос Лютик, когда шлепки веника на мгновение затихли, – если ты так же усердно будешь драить спину Геральту, я, пожалуй, прощу тебе все твои ругательства за завтраком. - Мечтай, одуванчик! – отозвался Ламберт, тяжело дыша и вытирая пот со лба, – для Белого Волка у меня заготовлен особый веник. Из крапивы. Которую я лично соберу весной у подножия башни. Геральт только усмехнулся, принимая ковш из рук Лютика. - Сначала доживи до весны, банщик. А пока – Геральт поддай еще жару. Эскель согласно прогудел что-то одобрительное, и над раскаленными камнями снова взвилось облако обжигающего, целебного пара, окончательно скрывая ведьмаков и поэта в белой, уютной пелене. В густом, маслянистом паре время словно замедлилось. Жар был такой плотный, что казалось, его можно трогать руками. Ламберт, окончательно выбившийся из сил, бросил веники в шайку и тяжело опустился на полку рядом с Эскелем. - Всё, – выдохнул младший ведьмак, и капли пота градом покатились по его груди, – если я еще раз услышу слово «гвинт», я съем эту колоду. Эскель, чья спина горела от березовых прутьев, медленно перевернулся и сел, тяжело опираясь на руки. Его лицо, обычно скрытое настороженностью, в полумраке мыльни казалось непривычно мягким. - Зато зажим ушел, Лам, – пробасил он, разминая плечо, – ты вложил в эти удары всю свою злость на Лютика, и это сработало лучше любого эликсира. Лютик, сидевший на нижней полке и старательно обливавшийся теплой водой, не выдержал: - Злость? Это было чистое вдохновение! Ламберт просто открыл в себе внутреннего творца... творца чистоты и пара. Ламберт лишь лениво замахнулся на него пустым ковшом. - Молчи, одуванчик. Ты сейчас такой розовый, что тебя можно спутать с поросенком на вертеле. Геральт, скажи ему. Геральт, до этого молча сидевший в углу и наблюдавший за братьями, неожиданно для всех негромко рассмеялся на слова Ламберта. Ламберт, довольный произведенным эффектом, повернулся к Эскелю. Его голос стал серьезнее, хоть в нем и осталась привычная хрипотца. - Давай разомну руками тебе плечо? Чтобы наверняка отпустило, – предложил Лам. Эскель, который до этого сидел неподвижно, прислушиваясь к ощущениям в теле, согласно кивнул. Под ударами веников старая травма заныла, требуя более глубокого воздействия. - Давай, Ламберт. Там, кажется, совсем камень. Младший ведьмак перебрался поближе к брату. Его руки, привыкшие к рукояти меча и выделке кож, оказались на удивление сильными и точными. Он вцепился пальцами в мощную трапециевидную мышцу Эскеля, и тот невольно сжал зубы, когда Ламберт начал методично «выдавливать» зажим. - Терпи, бугай, – проворчал Ламберт, вкладывая весь вес своего тела в движение больших пальцев, – сам виноват.       Лютик и Геральт завороженно наблюдали, как два ведьмака – самые колючие и закрытые существа в этом мире – в тумане бани общаются на своем, понятном только им языке жестов и помощи. Слышно было только прерывистое дыхание Эскеля и мерное шипение камней. Ламберт работал сосредоточенно, его пальцы с силой сминали жесткие мышцы брата, заставляя Эскеля то и дело шумно выдыхать. В парилке стояла такая тишина, что слышно было каждое движение. - Вот здесь... – Ламберт надавил основанием ладони под лопатку, – чувствуешь, как хрустит? Это твоё «я сам справлюсь», Эскель. Копишь в себе дрянь, как старый сундук. Эскель лишь уткнулся лицом в ладони, позволяя брату буквально перемалывать свои мышцы. Когда Ламберт наконец отпустил его, старший ведьмак медленно выпрямился, и на его лице – изборожденном глубокими шрамами – появилось выражение почти детского облегчения. Он крутанул рукой в плече, и сустав отозвался коротким, здоровым щелчком. - Отпустило, – выдохнул Эскель, глядя на Ламберта с нескрываемой благодарностью, – спасибо, Лам. - Будешь должен, – буркнул младший ведьмак, потянувшись за ковшом, чтобы смыть с рук пот. Геральт, наблюдавший за этой сценой, молча протянул Ламберту шайку с холодной водой. Лютик же, разомлевший на своей полке, едва слышно пробормотал: - Вы, ведьмаки, удивительные создания. Сначала бьете друг друга до синяков, а потом лечите так, что любой целитель позавидует. - Это называется семья, одуванчик, – отозвался Ламберт, выливая воду себе на голову, – у нас любовь выражается в количестве выбитых из спины зажимов.       Ламберт, уже собиравшийся сползти на нижнюю полку, не успел опомниться, как Эскель – обычно спокойный и медлительный – внезапно выхватил веники из шайки. - Ты закончил? Теперь моя очередь, – пробасил Эскель, и в его голосе прозвучало нечто такое, что заставило Ламберта послушно уткнуться лицом в пахучие ветки. Эскель не церемонился. Он начал с широких, размашистых ударов, накрывая всю спину Ламберта жарким облаком пара. Хлесткие звуки заметались по бане, отражаясь от влажных камней. - Ах ты... бугай... полегче! – прохрипел Ламберт, вжимаясь в доски полка. - Терпи, Лам, – Эскель перешел к более мелким и частым ударам, «прорабатывая» плечи и поясницу брата, – это тебе за то, что ворчишь постоянно и уходишь из крепости без предупреждения. Веники летали в руках Эскеля с невероятной скоростью. Лютик, наблюдавший за этим с нижней полки, восторженно округлил глаза. Это не было просто мытьем – это был ведьмачий ритуал, суровый и честный. Эскель бил метко, выгоняя из мышц Ламберта всё напряжение, всю ту ярость и усталость, которую тот копил. - Ты мне... позвоночник... в трусы выбьешь! – выкрикнул Ламберт, но не шевелился, подставляя под горячие прутья покрасневшую кожу. Геральт, сидящий рядом, одобрительно кивнул. - Хорошо идет. Эскель всегда умел обращаться с березой лучше всех нас. Когда Эскель наконец остановился и плеснул на спину брата ковш теплой воды, Ламберт лишь издал долгий, вибрирующий стон облегчения. Он распластался на полке, не в силах пошевелить даже пальцем. - Живой? – Эскель тяжело опустился рядом, вытирая пот со лба. - Не дождешься, – едва слышно пробормотал Ламберт, – но, кажется... кажется, я больше не чувствую своих зажимов. Только огонь. Лютик тихо рассмеялся, видя, как в этом густом пару, среди шрамов и жара, младший ведьмак наконец-то затих. Геральт, который до этого момента лишь спокойно наблюдал за братьями, медленно поднялся со своего места. В полумраке бани его высокая фигура, изрезанная шрамами – следами сотен битв – казалась почти пугающей, но движения были мягкими и послушными. - Давай, Геральт, на тебя мне хватит сил, ложись, – пробасил Эскель, вновь окуная веники в горячий травяной настой. Белый Волк молча устроился на полке, подложив под голову пучок пахучего сена. Эскель встал над ним, и по его сосредоточенному лицу было видно, что для него это не просто баня, а способ выразить брату ту заботу, которую ведьмаки редко облекают в слова. Первые удары были тяжелыми и влажными. Эскель работал методично, разгоняя жар от пяток к широким плечам. Лютик, затаив дыхание, наблюдал за этим процессом с нижней полки. - Ого, – прошептал бард, – похоже, сегодня в Каэр Морхене день тотального ведьмачьего исцеления. - Молчи, одуванчик, – отозвался с соседней полки Ламберт, который лежал пластом, едва дыша после «порки», – Эскель сейчас в ударе. Если будешь комментировать, он и тебя пристроит... для профилактики. Эскель тем временем прибавил жару. Он ритмично охаживал спину Геральта, уделяя особое внимание тем местам, где старые раны от когтей и клинков бугрились на коже. Геральт лишь глухо выдыхал в такт ударам, чувствуя, как под грубыми березовыми прутьями рассасывается вечное напряжение, которое он носил в себе весь этот сложный год. Когда Эскель закончил и окатил Геральта водой, в бане воцарилась абсолютная, благословенная тишина. - Спасибо, брат, – Геральт сел, тряхнув мокрыми волосами, и его глаза, обычно острые как бритва, теперь светились тихой признательностью. - Давай, Лютик, твоя очередь, – Эскель вновь окунул веники в шайку, и звук капающей воды в тишине бани прозвучал как приговор. - Ой, я... я как-то не знаю, – Лютик невольно вжался в стену, глядя на покрасневшие спины ведьмаков, – моя кожа, знаете ли, привыкла к тонкому шелку и нежным лютневым струнам, а не к пыткам березовыми розгами в руках профессионального убийцы монстров! - Давай, Лютик, садись, Эскель тебя теперь в покое не оставит, – усмехнулся Ламберт, лениво приоткрыв один глаз, – у него если режим «заботы» включился, то спасения нет. Либо выйдешь отсюда чистым и живым, либо... ну, просто чистым. Геральт, поливавший себя водой, обернулся и ободряюще кивнул другу: - Иди. Эскель знает, что делает. После этого твой шрам на спине перестанет ныть. Лютик, обреченно вздохнув, перебрался на верхнюю полку и осторожно лег на живот, уткнувшись лицом в охапку свежего сена. - Только прошу, Эскель, помни – я не стрыга и не гуль! У меня нет повышенной регенерации! - Не болтай, – спокойно отозвался Эскель. Первый удар был легким, почти невесомым – ведьмак лишь нагнал горячего пара на спину барда. Но затем ритм участился. Эскель работал ювелирно: он не бил, а словно вколачивал тепло в каждую мышцу, в каждый позвонок. Лютик сначала вскрикнул, но уже через минуту из его горла вырвался долгий, блаженный стон. На такие звуки остро реагировал слух Геральта, а Лам лишь поглядывал за Белым Волком, что так старательно прислушивался и усмехался. Веники пахли летом, лесом и свободой. - Боги... – прохрипел Лютик в сено, – кажется, я сейчас расплавлюсь и стеку между досок. Эскель, ты... ты просто волшебник. - Лежи смирно, «расплавленный», – хмыкнул Ламберт, – сейчас он дойдет до поясницы, и ты вообще забудешь, как связные предложения составлять. Эскель сменил веники на свежие, парящие, и перешел к пояснице Лютика. Он понимал, что для человека, который проводит недели в седле или на жестких козлах телеги, это самое больное место. - А теперь замолчи и дыши глубже, – скомандовал Эскель. Первый удар пришелся точно на поясницу, нагоняя густой, обжигающий жар. Лютик судорожно вдохнул, вцепившись пальцами в края деревянного полка. Эскель начал мелко и часто «пробивать» мышцы, разогревая их до предела. - О-о-ой... – простонал Лютик в сено, – Эскель, я чувствую, как мои позвонки выстраиваются в очередь на выход! - Не болтай, – повторил ведьмак и прижал горячий веник к нижней части спины Лютика, удерживая его ладонью, чтобы тепло ушло глубоко внутрь, – у тебя здесь всё каменное. Ламберт, наблюдавший с соседней полки, ехидно вставил: - Это он от страха перед Йеннифэр так сжался. Давай, Эскель, выбивай из него это почтение к чародейкам! Эскель проигнорировал подколку брата. Он методично, сантиметр за сантиметром, «выглаживал» поясницу Лютика краями веников, совершая круговые движения. Лютик почувствовал, как тянущая, нудная боль, которая была его верным спутником все последние месяцы, вдруг начала таять, превращаясь в легкую пульсацию. - Боги... – выдохнул бард, окончательно обмякая, – кажется, я сейчас просто растворюсь в этом пару. Эскель, твои руки... это что-то великолепное… Эскель сделал финальный, резкий и горячий «заход» вениками по всей спине, от лопаток до самых пят, и наконец отложил их. Он зачерпнул из шайки теплой воды и медленно, широкой струей вылил её на поясницу Лютика. - Всё, – пробасил старший ведьмак, легонько хлопнув барда по плечу. – Вставай, если еще можешь. Лютик поднялся, пошатываясь, с абсолютно отсутствующим и счастливым выражением лица. Теперь он официально признал, что Эскель – лучший лекарь душ и спин во всех Северных королевствах.       После того как Эскель закончил «лечение», в бане воцарилась блаженная, ленивая тишина. Лютик лежал на нижней полке, чувствуя себя мягким, как свежеиспеченный хлеб, а ведьмаки расположились выше, под самым потолком, где воздух был настолько горячим, что обычный человек давно бы потерял сознание. - Хорошо посидели, – пробасил Эскель, вытирая пот со лба, – в этом году зима лютая, такие минуты дорогого стоят. Ламберт, чьи глаза азартно блеснули в полумраке, вдруг сел прямо. На его губах заиграла та самая ехидная ухмылка, которая никогда не предвещала ничего спокойного. - Сидеть и потеть – это для стариков вроде Весемира, – Ламберт обвел братьев вызывающим взглядом, – что-то вы, волки, совсем заплесневели в этом пару. А спорим, что никто из вас не рискнет сейчас выскочить наружу и трижды окунуться в сугроб у стены? - Ламберт, не начинай, – устало отозвался Геральт, прикрыв глаза, – мы только что отогрелись. - О, слышали? Белый Волк боится снежка! – Ламберт картинно всплеснул руками, глядя на Лютика, – посмотри на них, одуванчик. Великие истребители монстров дрожат при мысли о холодном воздухе. Ставлю свою долю эля на ужине, что вы и пяти секунд не выдержите! Эскель медленно открыл один глаз. Вызов Ламберта ударил по ведьмачьей гордости. - Насчет эля ты зря сказал, Лам. - Тогда вперед! – Ламберт вскочил, подхватил ковш и напоследок плеснул остатки настоя на камни, создав обжигающую завесу, – кто последний в сугроб, тот чистит конюшню до конца недели! С диким хохотом Ламберт первым рванул к двери, распахнул её, и внутрь бани ворвался ледяной, кусачий воздух. Эскель, не раздумывая, бросился следом. Геральт, вздохнув и пробормотав что-то про «невыросших детей», тоже сорвался с места. Лютик, оставшись в одиночестве в пустой парилке, только и успел крикнуть: - Эй! Вы же там замерзнете! Он подбежал к открытой двери и замер. Снаружи, под бледным солнцем, трое взрослых только на цифрах, покрытых шрамами мужчин с криками и смехом ныряли в глубокий сугроб, поднимая тучи белой пыли. От их разогретых тел поднимался такой густой пар, что они казались призраками, резвящимися в снегу. - Лютик, прыгай! – проорал Ламберт, выныривая из снега с абсолютно безумным выражением лица, – или ты тоже изнеженная чародейка?! Лютик посмотрел на снег, на хохочущего Геральта, который как раз завалил Эскеля в сугроб, и понял: если он сейчас не прыгнет, он никогда не простит себе этого момента абсолютной свободы. Зажмурившись, бард с криком «За искусство!» вылетел из бани прямо в объятия ледяной зимы. Ледяной снег обжег кожу Лютика так внезапно, что дыхание перехватило, а крик застрял в горле. На мгновение ему показалось, что тысячи крошечных игл вонзились в тело, но уже через секунду по венам разлился такой неистовый, обжигающий жар, какого он не чувствовал никогда в жизни. Ламберт, уже полностью скрывшийся в сугробе, вынырнул прямо перед Лютиком и с торжествующим хохотом обдал его целой охапкой пушистого снега. - Добро пожаловать в реальный мир, одуванчик! – проорал он, стряхивая капли воды с ресниц. Рядом Эскель и Геральт, превратившиеся в настоящих ледяных великанов из-за окутывающего их пара, азартно боролись в глубоком снегу. Стены Каэр Морхена редко видели ведьмаков такими: без мечей, без брони и без груза прожитых лет. В этот момент они были просто братьями, которые могли позволить себе глупость. - Назад! Быстро назад, пока кровь не остыла! – скомандовал Геральт, первым направляясь к распахнутой двери бани, от которой валил густой белый пар. Вся четверка, толкаясь и скользя на обледенелых камнях, ввалилась обратно в раскаленное нутро мыльни. Запах полыни и жара накрыл их как спасительное одеяло. Кожа горела, по телу бежали мурашки, а в голове стояла звенящая, кристальная чистота. - Ну что, одуванчик, живой? – Ламберт плюхнулся на полку, тяжело дыша и довольно щурясь, – небось, теперь балладу напишешь? «Поэт в сугробе» или «Как я чуть не отморозил свое вдохновение»? - Я напишу о том, – Лютик, задыхаясь от смеха и неги, растянулся на нижней полке, – что ведьмаки – самые безумные существа на континенте. Но, боги, я никогда не чувствовал себя более живым. Эскель молча плеснул ковш воды на камни. Вверх взметнулся новый вал пара, окутывая их уютным коконом. Геральт прислонился спиной к теплому дереву, закрыл глаза и впервые за долгое время по-настоящему расслабился.       Пар в бане стал совсем мягким, оседая каплями на разогретом дереве. Ведьмаки и Лютик сидели в том блаженном оцепенении, которое наступает только после ледяного сугроба, когда каждая клеточка тела пульсирует жизнью. Эскель, вытерев лицо ладонью, медленно поднялся со скамьи. Его голос прозвучал низко и заговорщицки в этой влажной тишине: - Знаете, что... У меня в предбаннике, в холодном углу под лавкой, припрятан бочонок. Я припас его как раз для такого случая. Как насчет по кружке холодного пива, пока мы окончательно не превратились в сонных тетеревов? Лютик, чье горло после жара и снега буквально требовало влаги, восторженно округлил глаза. Даже Геральт одобрительно хмыкнул, предвкушая вкус холодного ячменного напитка. Ламберт же, закинув руки за голову, расплылся в ехидной ухмылке. Он обвел присутствующих торжествующим взглядом и громко произнес: - Прошу всех зафиксировать этот исторический момент! Вы слышали? Это предложил наш «правильный» Эскель. Я просто хочу, чтобы все заметили: на этот раз не я подбиваю компанию на нарушение ведьмачьего режима и пьянство в неположенное время! - Да брось ты, Ламберт, – Эскель толкнул дверь в предбанник, впуская струю свежего воздуха, – после такого дня это не пьянство, а лекарство. - Ну, раз это лекарство, то я требую двойную дозу! – Лютик вскочил вслед за ведьмаками, чувствуя невероятную легкость в теле. В предбаннике Эскель действительно извлек на свет небольшой пузатый бочонок. Пиво было ледяным, пахнущим хмелем и свежестью. Когда первая кружка пошла по кругу, и Лютик почувствовал этот резкий, бодрящий холод на языке, он окончательно понял: сегодня лучший день его зимы. Даже Ламберт, первым приложившись к кубку, на мгновение замолчал, довольно прикрыв глаза. В бане царил мир, скрепленный инеем, паром и добрым каэдвенским элем. Когда бочонок пива опустел, а жар в бане начал медленно остывать, друзья, окутанные облаками пара, гурьбой вернулись в замок.       Покинув баню и проходя внутрь цитадели, они шли по темным коридорам, оставляя на камнях влажные следы и негромко переговариваясь. Ламберт, накинув свою ставшую почти родной куртку Эскеля прямо на мокрое тело, больше не язвил – он выглядел абсолютно умиротворенным. Эскель и Геральт шли плечом к плечу, и в их молчании чувствовалась та самая нерушимая связь, которую не смогли разорвать ни годы на тракте, ни интриги чародеек. - Послушайте, а как же Весемир? Мы тут устроили такой переполох, прыгали в снег, опустошили бочонок... Почему он не пошел с нами? Старику бы тоже не помешало прогреть кости в такой мороз. Ламберт, шедший впереди и всё еще забавно дымившийся, обернулся и коротко хохотнул. - Весемира ты в такой «филиал ада» не затянешь, одуванчик. Он свое отпрыгал в сугробы еще при короле Радовиде Пятом. - Весемир ценит тишину, Лютик, – спокойно пояснил Эскель, поправляя на ходу мокрые волосы, - он сходил в мыльню еще утром, до того, как Ламберт устроил там свой клининговый террор. Сказал, что в его возрасте лучше париться под мерное чтение старых хроник, а не под вопли барда и ведьмаков. Геральт согласно кивнул, кутаясь в сухую куртку. - Он сейчас, скорее всего, в библиотеке или у себя, мажет суставы какой-нибудь вонючей мазью из одуванчиков и радуется, что мы наконец-то угомонились. Для него наш сегодняшний азарт – это просто лишний шум. Лютик понимающе улыбнулся. Ему представился старый наставник, сидящий в тишине с книгой, пока «молодежь» бесится на морозе. Бард, чувствуя во всем теле небывалую легкость, последним поднялся в свою комнату. Перед тем как нырнуть под тяжелое одеяло, он подошел к окну и посмотрел на заснеженный двор, где в лунном свете еще были видны глубокие ямы в сугробах – следы их безумного прыжка. В эту ночь под сводами старой крепости никто не слышал кошмаров. Каэр Морхен спал, согретый не только пламенем каминов, но и тем простым человеческим теплом, которое они добыли вместе – в спорах за картами, в обжигающем пару и в ледяном снегу. Лютик закрыл глаза, зная, что завтра будет новый день, новые тренировки и новые взгляды Йеннифэр, но это всё будет завтра. А сегодня он был дома.