Принц на картофелине

— Мне нужен нормальный сын, а не блудня бестолковый, понимаешь, Вить? — Я понимаю, друг, и я согласен с тобой, он слегка распущен. Но ты уверен, что это поможет? Ваня сидел под дверью своей комнаты и подслушивал разговор его родителей с другом и коллегой отца. Не то, чтобы ему было очень интересно, ведь он уже знал, чего ждать, просто нужно быть готовым ко всему. — Я в общем-то очень даже не против, просто ты должен понимать, чем это может обернуться. Вы пробовали просто поговорить с ним? — Пробовали, Вить, только без толку. На день этого разговора хватает, иногда даже посуду пару раз вымоет. Да только я глаз отведу, он тут же шмыг — и шляется где-то опять до утра. С его мозгами бы на книжках без конца сидеть, а он того и гляди пропьет все. — Это да, парень он у тебя не глупый, только избалованный немного. Ваня фыркнул. Подумаешь, пару раз из родительской заначки несколько рыжих выкрутил — они-то беднее не стали, зато сыну весёлые выходные обеспечили. Парень вообще не понимал, чего отец к нему прицепился, как клуша сердобольная, еще похуже матери. Экзамены ведь в прошлом году он хорошо сдал, а итоговое сочинение вообще почти на высший балл, хотя в университет собирался совсем не на филологический. — Прав ты, Витя, прав. Поздно я спохватился. Но лучше же поздно, чем никогда. Хочу, чтобы он увидел, какая она, жизнь, с которой мы начинали. В детдом я его, конечно, на каникулы не пристрою, но вот в Александровке ему найдётся занятие. Всяко лучше, чем шоркаться со всякими гопниками, тьфу. Гопниками своих приятелей Ваня бы не назвал, а вот редкостными дебилами запросто. Но все-таки с ними было веселее, чем с занудными одноклассниками из гимназии или в пустой квартире. Друзей-то у Вани как таковых было раз, два — и обчёлся. Может, думал парень иногда, он действительно очень избалованный, но тут же отметал эти мысли и предпочитал думать, что все из-за частых переездов. В Москве он сменил целых три школы, это уже не говоря о школах в Санкт-Петербурге, Ленобласти, Уфе и Казани. — Да, мама уж порадуется. Столько лет тебя не видела, а Ваньку вообще младенцем вряд ли даже помнит. — Вот и повидаетесь. Отпираться и брыкаться смысла уже не было. В последний раз Ване досталось достаточно сильно, чтобы отбить всякое желание разговаривать с отцом, и уехать молча хотя бы из принципа. Безусловно, не нахождение дома было большим плюсом, хотя и провести месяц в какой-то заднице чужой страны молодому парню тоже не улыбалось. Но и в городе его тоже ничего не держало — ни друзья-упыри, ни местные подстилки, ни стремное бухло за бешеные бабки. Поэтому Ваня даже не сильно расстроился, ему скорее было абсолютно все равно (с примесью крохотной печальки), как в принципе и вообще на все в последнее время. Виктор Михайлович, друг отца, с которым Ване предстоит провести целый летний месяц в глухой деревне, зашёл к нему после ужина с его родителями. -… пару обуви какой-нибудь старой, которую не жалко испортить, тёплое что-то, а еще… Виктора Ваня знал плохо настолько, что не узнал бы, если бы встретил на улице. Раньше, когда семья Обляковых жила далеко от столицы, Ваня слышал о мужчине только от родителей, а теперь, когда они уже окончательно обосновались в Москве, Виктор стал частенько появляться у них. Только вот теперь Ваня пренебрегал ночевками и тем более ужинами дома, так что этого момента папин друг так и оставался эфемерным папиным другом, с которым они «прошли и огонь, и воду, и ржавые говенные трубы», как выражался отец. В этот же вечер Виктор Михайлович обрёл лицо и плотность. Он сидел на краешке ваниной кровати, когда разговаривал с ним, и делал он это так, будто знал парня всю жизнь. Сам же Ваня бездумно кивал головой, глядя пустым взглядом в глаза Виктора. Обычно люди, с которыми он играл в гляделки (а это делать Обляков отчего-то очень любил) отводили взгляд очень быстро, но мужчина лишь мягко и устало улыбался и продолжал вещать. — Вань, ты слушаешь вообще? — спросил Виктор, усмехнулся и щелкнул пальцами перед лицом парня. — Может, запишешь куда-нибудь? А то забудешь, а там до магазина ой, как далеко. Обляков отмер и проморгался. Почему-то от этой улыбки он ощутил какой-то странный внутренний подъём и ему самому захотелось улыбнуться. Но прежде он успел вспомнить о том, чем же они тут занимаются и к чему готовятся. Желание улыбаться тут же испарилось. — Нет, я так запомню, — ответил Ваня и продолжил наблюдать за новым-старым знакомым. На вид Виктор был чуть моложе ваниного отца, отчасти потому, что на лице его залегла видимая усталость — темные круги под светло-серыми добрыми глазами, в уголках глаз и на лбу заметные морщинки. Хоть и виски мужчины еще не тронула ранняя седина, возраста ему добавлял серый офисный костюм и галстук в полоску, который Виктор то и дело поправлял. «Новый, видимо», — зачем-то подметил Ваня про себя, все еще продолжая разглядывать мужчину. — Вот и все, — сказал Виктор и встал с кровати. — Завтра я заеду за тобой в семь, самолёт в девять, так что будь готов. Мужчина снова поправил свой галстук, встав напротив зеркала, а ванин взгляд зацепился за розовые лучи солнца, запутавшиеся в его русых волосах. В голове проскользнула мысль о том, что в качестве отца Виктор был бы совсем другим. Даже из десятиминутного монолога Ваня без труда смог выцепить то, что сделало мужчину в его глазах умным, добрым и понимающим. Может, он не будет измываться над ним так, как обещал отец? — Пошел я, — сказал Виктор и непривычным движением взъерошил непослушные ванькины волосы. От этого движения у парня по спине пробежали мурашки, но дернуться в сторону он не успел — настолько кротким и мимолетным было это касание. — А чемодан ты с вечера лучше собери, а то утром обязательно что-нибудь забудешь. И Виктор ушел, оставив после себя тонкий шлейф одеколона, который почему-то заметил Ваня. Забыть, вроде, не забыл ничего, только слегка промахнулся. Ваня просто накидал в дорожную сумку то, что было ближе всего из кучи чистых вещей, а сверху кинул кроссовки с сантиметровым слоем грязи на подошве, которые в последний момент догадался завернуть в полиэтиленовый пакет. Сумка вышла лёгкой и небольшой, но из-за того, что вещи Ваня накидал как попало, закрыть ее было непросто. На ужин он не вышел, видеть родителей все еще не хотелось. Точнее, не все еще, а даже больше. Но почему-то в груди все еще теплилась крошечная надежда на то, что отец передумает. Однако тот не зашёл к нему ни вечером, ни ночью. Но Ваня и не горевал, рубясь до утра в компьютерные игры. Подумав, что выспится в дороге, Ваня решил не ложиться до утра, что было не так сложно, потому что за несколько недель каникул график испортить он уже успел. Однако ранее холодное, серое утро все равно сделало из него недоваренный овощ. Виктор, ждавший их с отцом под подъездом, выглядел совсем слегка свежее него. Он бодро (наперекор своему заспанному лицу) поприветствовал обоих Обляковых, которые все еще друг с другом не разговаривали, и закинул сумку Вани в багажник. — Ладно, парни, с Богом, — сказал отец, крепко пожал руку Виктору и украдкой посмотрел на сына. Ваня открыто игнорировал его и давал понять, что холодной войны между ними не отменяет даже то, что он уезжает далеко и надолго. Отец настаивать не стал и так и отпустил их, наблюдая за такси до самого поворота. — Как спалось? — спрашивает Виктор, когда они уже сидят в аэропорту с билетами в руках и паспортами со штампами. Руки Виктора бесконечно теребили шнурок обычной серой толстовки, в которой ему куда лучше, чем в строгом костюме. Ваня же беспристрастно оглядывает спешащих людей вокруг себя и бесконечных китайцев, спящих на всех поверхностях и сверкающих голыми пятками. — Да я не ложился на самом деле, — отвечает Ваня по-простому, хотя изначально хотел сказать что-нибудь грубое. Почему-то эти серые добрые глаза не позволили грубости сорваться с его языка. Всю ночь Ваня думал о предстоящей поездке, но в большинстве своём все вопросы витали где-то в воздухе, а в груди скреблась тревога. Он же совсем один в чужой стране, не считая этого Виктора, будет кучу времени жить в чужом доме с чужими людьми. А еще Ваня не знал, говорят ли там по-русски, насколько сложный белорусский, и есть ли там связь. Он даже подумал о том, что у него даже нет налички и что нужно будет где-то снять и поменять деньги, но к утру все его мысли занимала предстоящая поездка и волнение. — А по тебе не видно, — заметил Виктор и посмотрел на часы. — Волнуешься? Говорить правду о том, что да, Ваня действительно переживал, он не хотел, но и врать тоже. — Немного. Другая страна, как-никак. — Да ты не бойся, у меня родители твоего отца с юности знают, тебя обязательно примут. В Александровке и ребят полно на лето приезжают, подружишься с кем-нибудь, играть будете. Ваня закатил глаза, но проглотил комментарий о том, что Виктор говорит как старый дед. Играть… Да наигрался он уже. Доигрался, если быть точнее. — А вы? — перевел тему парень. — Вы вот выглядите так себе. Мужчина хрипло рассмеялся. — Не выспался просто. — В самолёте выспитесь. Взгляд Вани зацепился за то, как Виктор то и дело наматывает на большой палец шнурок-завязку, и заметил, что руки его мелко подрагивают. — Да это вряд ли, — вздохнул он, отпустил завязки и стал водить ладонями по коленям. Замешательство Вани вдруг сменилось пониманием, когда мужчина встал с насиженного места и стал оглядываться. — Вы летать боитесь что ли? Мужчина замялся. — Просто чувствую себя некомфортно в сотнях метров над землёй. Столько летаю, а привыкнуть никак не могу. Сам Ваня тоже раньше часто летал, и никакого страха перед небом у него не было. Вообще, люди с аэрофобией были для него загадкой — известно же, что самолёты это самый безопасный транспорт. — Тебе в уборную не нужно? Парень пожал плечами, но с места встал. Размяться не помешает, иначе он до рейса уснёт, остынет и закостенеет. По нужде никому из них не было нужно, гораздо интереснее было наблюдать через зеркало за тем, как Виктор Михайлович плещет себе в лицо холодную воду. Он больше не дрожал, но зато колени Вани завибрировали, когда он, стоящий за справа от мужчины, встретился с его взглядом в зеркале. Было в его глазах что-то настолько притягивающее и привлекательное, что оторваться было крайне тяжело. Не разрывая зрительного контакта, Виктор Михайлович оторвал пару бумажных полотенец, чтобы промокнуть лицо и руки, а потом развернулся к Облякову. Будучи не в состоянии отойти, он продолжал стоять в полуметре от мужчины, почти чувствуя его тепло через слои одежды. — Ваня? — окликнул его Виктор, а Облякову почему-то подумалось, что именно так звучит томный голос. — Ты хочешь что-то спросить? — Я? А… да, — вопрос застал парня врасплох, потому что так откровенно пялиться на папиного друга в его планы не входило. — Я не хочу в Беларусь. Может, мы как-то договоримся? В ответ Виктор снова рассмеялся, Обляков же заметил, что ему хочется пищать как девчонка от этой улыбки. Для него было странным то, что почти незнакомый человек смог так быстро расположить его к себе, и даже немножко напрягало. — И что же ты можешь предложить? — спросил он и зачем-то подошёл еще чуть-чуть ближе. Головокружение настигло Ваню так же неожиданно, как и осознание того, что ему невероятно нравится ощущение этого близкого тепла. — А что Вы хотите? Виктор закусил щеку изнутри и лукаво улыбнулся. Он не успел ничего ответить, как вдруг из коридора послышался металлический женский голос: — Объявлена посадка на борт номер шестнадцать-тридцать два-семнадцать Москва-Минск. — Нам пора, — сказал Виктор Михайлович и отошёл на несколько шагов, пропуская Ваню в коридор вперед. Наваждение пропало так же быстро, как и настигло. Ваня бросил мимолетный взгляд на зеркало, в котором отражалось его заспанное лицо с уже посиневшими последствиями субботний выходки, и вышел из уборной. В самолёте Виктор предпочёл сесть посередине, Ване же досталось место справа у окна, а ряд с ними делил какой-то странненький мужичок, захрапевший еще до взлёта. Небо не окрашивалось в яркие пастельные тона, розовый солнечный свет не заливал горизонт, потому что солнце уже давно встало. Небо было мутным и каким-то размытым в глазах Вани, будто через грязное стекло. Обляков собирался провести эти несколько часов в своем мире — заткнув уши наушниками и пялясь в иллюминатор, но заметно напрягшаяся рука Виктора на подлокотнике оторвала его от созерцания мельтешащей взлётной полосы. Самолет уже набирал финальную скорость на земле, чтобы подняться в небо, а когда шасси оторвались от асфальта, стала чувствоваться перегрузка. Всего этого Ваня почти не заметил, потому что наблюдал периферийным взглядом за Виктором Михайловичем, который глубоко дышал через нос и прикрыл глаза. Засмотревшись за сильную руку, стискивающую подлокотник, Ваня сам не заметил, что уже тянется к ней своей рукой. Мужчина не дернулся и не открыл глаз, когда Обляков накрыл своей ладонью его ледяную кисть, разве что немного изменился в лице. Почему-то Ване и самому стало так спокойнее, и беспокойства не добавил даже тот факт, что ни для кого другого он бы такого не сделал. Виктор — единственный, кто связывает его с нормальной городской жизнью, единственный знакомый человек, за него нужно держаться и расположить к себе. Так Ваня объяснял самому себе свои действия, и не убирал руки до тех пор, пока самолет не набрал высоту и перегрузка не перестала быть такой сильной. Хотел бы Ваня корить себя за этот необдуманный и крайне двусмысленный жест, но он краем сознания уже догадался, что с ним происходит. Путь они преодолели немаленький. Виктору Михайловичу за каким-то чертом понадобилось в Минск, и они сделали огромный крюк через столицу, чтобы уже в городе на такси добраться до железнодорожного вокзала и еле успеть запрыгнуть в электричку. Минск Ване увидеть не удалось, и он немного расстроился, но зато теперь ему выпала чудесная возможность четыре часа кряду любоваться пейзажами братской республики. Прямиком от Минска до станции Армейское на пригородное сообщение почему-то пускали электрички с плацкартными вагонами. Ване и Виктору удалось вдвоем занять боковые места, и теперь они вдвоем поедали пирожки и печенье, которые успели купить на вокзале, запивали излишне крепким черным чаем, и иногда переговаривались. — Куда после школы собираешься? — спросил Виктор, выуживая очередную печеньку из пачки. — Не знаю пока, — честно ответил Ваня. — Хотел в Питер вернуться, мне там нравится. — Не страшно без родителей будет? — Да не привыкать, вряд ли я вообще замечу их отсутствие. Виктор прищурился. Он жмурился от лучей солнца, которые пробивались через ветки деревьев вдоль путей и быстро-быстро мелькали на его лице. — Зачем ты так? — задал вновь вопрос мужчина, внимательно рассматривая насупившегося парня. Обида его была еще свежа. — Они же любят тебя. В ответ Ваня только угукнул. Ему не хотелось обсуждать с Виктором Михайловичем свои отношения с родителями, ему казалось, что это слишком личное, потому что действительно задевало его за живое. Любил — не любил, это одно, но дело ведь не в чувствах, а в действии. Лет до семи Ваня видел своего отца только по выходным, а потом еще целый год слышал только по телефону. Конечно, он все понимал, что все делается ради них с матерью (которая тоже бывало пропадала на сменах сутками), но в воспитании характера сына Обляков-старший участия не принимал совсем. Именно поэтому теперь, когда отец внезапно стал лезть в его дела и пытаться перевоспитать, Ваня злился и назло делал по-другому. — Я с твоим отцом с семнадцати лет знаком. С тех пор, как в тот же институт поступил. Я знаю его почти пятнадцать лет. И знаешь, каждый день из тех, когда мы были в командировках и спали на лавках, он думал и вспоминал о тебе. Он никогда бы не пожелал и не сделал тебе плохого. — Именно поэтому он сослал меня в какую-то деревню за три пиз… — недовольно начал Ваня и осекся. — Далеко от дома, короче. Я же даже белорусский не знаю! Мужчина улыбнулся. Он достал откуда-то из бокового кармана сумки влажные салфетки, вытянул одну и передал Ване. — Там почти все по-русски говорят, не переживай. И белорусский совсем не сложный. А про отца ты зря так говоришь. Он же как лучше хочет. Хочет, чтоб ты понимал, что ничего в этом мире так просто не дается и все удобства и удовольствия с неба не упадут. Наставления Виктора начинали злить Ваню. Но злость эта была тупой и бессильной, потому что парень-то знал, что и сам был неправ. Вместо того, чтобы дать отцу шанс и возможность реабилитироваться, он предпочел обидеться, как глупый ребенок, и делать все наперекосяк. Не потому, что хочется, а потому что так надо. И то, что Виктор явно ловил его на этом, не нравилось Ване. — Я все прекрасно понимаю, — сказал он наконец, вытирая руки салфеткой. — Может, Вы даже в чем-то правы. Виктор пожал плечами. Такой длинный путь и бесконечно одинаковые картинки за окном свели бы Ваню с ума, если бы не Виктор Михайлович. Сети почти не было, наушники начинали садиться, а ни книжки, ни аккумулятора у него не было. Так что почти два часа к ряду они вдвоем разгадывали кроссворды, которые купили у проводницы, и Обляков не сказал бы, что это было худшее времяпрепровождение. Он много узнал об отцовском друге. Виктор Михайлович, как и его отец, выучился в колледже точного приборостроения в Москве, а потом и в институте, но начал подниматься на ноги куда раньше ваниного папки, и подтянул того за собой. Оказывается, семья Виктора не всегда жила в Беларуси, и отец его также приехал на заработки в Москву, да там и остался на долгое время. А когда они решили уехать обратно в Беларусь, Виктор остался в России, и тут же познакомился и с матерью Вани, и с отцом. Вообще, Виктор Михайлович оказался довольно интересным человеком, и даже очень обаятельным в своей доброте, мягкости и искренности. Он рассказал много забавных историй о их молодости и о том, как же классно они оторвались на свадьбе Обляковых. Эпизод, где жених выкупал невесту листьями лопуха, а потом потерялся с ней в незнакомом районе, стал любимым и самым смешным для Вани. Он даже ощутил некую тоску по родителям и печаль о том, что до сих пор не знал этих здоровских вещей о них. Виктор купил мороженое для Вани, когда они выходили из вагона в период длительной остановки, и это окончательно покорило его. Казалось бы, много раз насмешил, накормил мороженым и все, только теперь парню стало жаль, что он раньше не был знаком с этим человеком. Рядом с ним он чувствовал уют и заботу, которой ему так не хватало все детство. Возможно, если бы его родители хоть раз сводили его в парк на выходных и купили мороженое, то Ваня не стал бы таким грубым и закрытым для них. Хотелось ликовать и петь от облегчения, когда, наконец, электричка остановилась на нужной им станции, только теперь волнение стало неприятно щекотать живот изнутри. Ване не привыкать существовать среди незнакомых людей и спать в незнакомых местах, это было для него не ново, но всё-таки было слегка волнительно, как и всегда. Но переживания глушились шумом мотора полусгнившего газика и весёлым разговором Виктора Михайловича с водителем, суховатым, но бойким мужчиной лет шестидесяти. — А это твой что ли? Ваня нахмурился. Водилу грузовика Виктор явно знал, потому что половину пути громко и со смехом разговаривал с ним то на своем непонятном тарабарском языке, то на русском. — Да нет, это Ванька, Серёги Облякова сынишка, — пояснил Виктор и хлопнул парня по коленке. От этого движения тот вздрогнул, но это осталось незамеченным, потому что дороги на подъезде к деревне были поистине ужасными, и приходилось иногда держаться за сиденья, чтобы не удариться об потолок. — Да уж? — удивился водитель и внимательно посмотрел на Ваню, который смело посмотрел в ответ. — Не похож совсем. — А я в маму пошел, — встрял Ваня. Мужчины рассмеялись и парень, довольный этим, снова уставился в окно. Дома, дома, коровы, трактора, поля и много-много зелени. Все это так сильно отличалось от того, к чему он уже успел привыкнуть в огромном мегаполисе, в котором хоть и были парки, но с местными видами они бы уж точно не сравнились. Разговор Обляков слушал в полуха, с удовлетворением замечая, что и белорусский он понимает прекрасно, да и не такой он ужасный, как казалось на первый взгляд. Будто такой же добрый и мягкий, что ли, как и сам Виктор Михайлович. Одно напрягало — Ваня чувствовал, что его рассматривают. Но понимал, что придется привыкать к этому, ведь впереди еще несколько долгих недель в деревне, где каждая собака наверняка знает все и про всех. — Слушай, Гончаренко, а Ванька точно не твой? — услышал Обляков и повернулся на голос. Почему-то он только сейчас вспомнил, какая фамилия у Виктора Михайловича. — А что, похож? — спросил мужчина со смехом. — Да вылитый дядь Паня просто! — Да ну тебя, Палыч, скажешь тоже. Это странно, но Ване прельстило, что ему, пусть и ошибочно, но приписали родство с отцовским другом. Ему хотелось бы походить на Виктора. Он интересный, веселый и открытый, а еще, чего уж лукавить, очень привлекательный внешне. Сам же Обляков считал себя если не уродом, то не очень симпатичным, его всегда раздражало его круглое лицо и странное телосложение, к тому же, в последнее время он заметно похудел. Газик довёз их прямиком до дома. Ничего необычного в нем не было — типичный деревенский домик, выкрашенный синим в цвет забора, с резными рамами и голубым почтовым ящиком. Надпись на самодельной табличке гласила: Луговая шесть. Не успели они открыть деревянные ворота, как во дворе залилась воем и лаем черная дворняга, которая чуть ли не подлетала в небо, удерживаемая лишь цепью. Виктор кинул свою сумку и рюкзак на странный коврик на крыльце и подбежал к собаке, лепеча что-то и тиская за щеки. Ваня поставил свой багаж рядом и огляделся. Большой двор, по которому всюду сновали куры, был окружен деревянными постройками вроде гаража, амбара, бани, курятника и прочего. Большущие ворота напротив входа открывали вид на огромный огород, конец которого со двора было увидеть просто невозможно. Чем-то деревенский двор походил на дворы из экранизаций произведений о крепостной Руси, это повеселило нервничающего Ваню, но ненадолго. Сразу вспомнились кадры, где крепостные вынуждены были терпеть барские зверства и работать в поте лица. А еще слова ваниного отца о том, что в Александровке его научат «родину любить». Двор заливался не очень греющим сегодня солнцем и звонким собачьим лаем, пахло едой. Пока Виктор Михайлович тискался с собакой, из дома выскочила невысокая светловолосая женщина в повязанным вокруг удивительно тонкой талии бордовым фартуком.  — Мальчишки, приехали, наконец! — воскликнула она и, резво запрыгнув в галоши, подошла к Ване.  — Здравствуйте, — севшим голосом поздоровался парень и был очень удивлен, когда оказался прижат к пышной горячей груди.  — Здравствуй-здравствуй, дорогой, сколько уж лет прошло! Ты так сильно вырос!  — Конечно, мам, — сказал подошедший Виктор. — Ему же года не было, когда вы в последний раз в Россию приезжали.  — Витюша! — снова воскликнула она и, отпустив ошалевшего от такого приема Ваню, кинулась на Виктора.  — А ты, я вижу, как был умник, так и остался, — раздался насмехающийся низкий мужской голос. Все трое обернулись на ворота в огород, где стоял грузный мужчина лет шестидесяти, тянувший за плечом огромный мешок. Он кинул его на землю, быстро подошел к ним и, обтерев пыльные руки об свою немногим более чистую рубашку, пожал руки сперва сыну, затем протянул Ване.  — Михаил, — представился тот, рассматривая гостя. Под этим взглядом парень почувствовал себя слегка неуютно, но потом согласился со своими внутренними доводами о том, что и правда выглядит в своей цветастой футболке из H&M странно в этой обстановке.  — Иван, очень приятно, — ответил он и пожал грубую от работы мужскую руку. За стол их усадили уже через несколько минут, и Ваня понял, насколько же сильно голоден, когда на тарелке его оказалось картофельное пюре и гуляш. Картошка… Обляков не сдержался и хихикнул, чем привлек внимание Виктора Михайловича, сидящего напротив него. Мужчина весело поднял бровь, как бы интересуясь, что его так повеселило, но Ваня лишь покачал головой. Он не знал, оценивают ли белорусы шутки про картофель и батьку, поэтому решил попридержать их. Все-таки, ему в этом доме не одну ночь ночевать. После обеда, который Обляков хоть и доел не весь, но которым остался доволен (потому что давно не ел такой вкусной домашней еды, а в последний раз нормально кушал он вообще два дня назад в Бургер Кинге), Виктор Михайлович предложил прогуляться по окрестностям. В Александровке было всего четыре улицы: Луговая, Заречная, Центральная и Новая, и их Виктор с Ваней обошли бы минут за двадцать, если бы каждые пять не останавливались поздороваться со знакомыми Гончаренко. Из прогулки Ваня сделал несколько выводов: здесь действительно каждая собака тебя знает, здесь действительно знают все и про всех, и здесь действительно говорят по-русски. Если днем, когда они приехали в деревню, не видно было почти никого, то к вечеру народ стал вытягиваться на улицы и собираться небольшими компаниями на лавках около домов. Облякова эта людность маленькой деревушки напрягала, ему не хотелось ни с кем знакомиться и контактировать, но Виктор упрямо тащил его к новой и новой компании. В одной из таких к большому удивлению Вани они встретили еще одного отцовского приятеля, который тоже иногда захаживал к ним, — Семака Сергея. Тот поздоровался с парнем за руку и был, наверное, одним из немногих, кто не смотрел на Облякова любопытным взглядом и не спрашивал, викторовский он сын или нет. На лавке уже около своего дома Ваня и Виктор вдвоем встречали скотину, возвращающуюся с лугов. Две коровы, три овечки и коза, казалось бы, не так много живности, но Обляков взвыл, когда мужчина сказал ему о том, сколько на каждую голову им предстоит заготовить сена.  — Да, завтра трудный день, — говорила мама Виктора, Ольга, накладывая суп в тарелки, когда они все же вернулись домой. — Жаль, что Ириночка приехать не смогла. Есть Ване не хотелось, но отказывать этой милой заботливой женщине было бы жестоко, настолько она переживала, понравился ли ему обед. Поэтому парень доедал и свой ужин, нахваливая (и ни разу не лукавя) щи, и получая какое-то странное удовольствие от того, как начинала сиять Ольга. Мама Вани дома готовила нечасто, да и не очень любила она это дело, этим и ценнее была домашняя стряпня Гончаренко.  — Ну это ничего, у нас теперь вон, какой помощник, — усмехнулся Михаил, отламывая кусок черного хлеба. Ваня чуть не подавился. Помощник он, конечно, так себе, но он очень постарается сделать хотя бы что-нибудь, потому что самой тяжелой работой в его жизни была раздача листовок. После ужина Ваня ощущал себя огромной бочкой, ему хотелось просто лечь на диван и лежать, уставившись в потолок. Однако мама Виктора всучила им по стопке постельного и дала указания:  — Извините, мальчики, я замоталась немного, не успела постелить. Постелите сами и идите в баньку, отец как раз только дров подкинул, так что хорошо должно быть. Я пока коров подою, а после баньки молочка попьете и спать, а то устали, наверное, с дороги. В тот момент Ваня хотел вздернуться, ибо ни в какую баню ему не хотелось, а еще и постель теперь самому стелить. Конечно, он знал, как это делать, и делал не раз, но с пододеяльниками у него были старые счеты. Поэтому когда уголок одеяла никак не хотел попадать в угол пододеяльника, у Вани на фоне стресса и усталости случился краткий истерический припадок. Он взвыл и упал лицом в подушку, чем перепугал Виктора Михайловича, расстилающего собственную постель рядом с его.  — Тебе помочь, может? Отказываться Ване не было резона, и он, пыхтя и хмурясь, наблюдал за тем, с какой легкостью Гончаренко заправляет его одеяло в цветастую ткань. Виктор выглядел гораздо свежее и жизнерадостнее, чем вчера вечером, пусть и с дороги. Тогда как сам Обляков еле держался на ногах и хотел скорее помыться и прижаться гудящей головой к подушке. А еще его переполненный желудок тоже ныл, и парень пообещал себе, что в жизни больше не будет столько есть.  — Вань, ты какой-то бледный, — сказал Виктор, когда закончил с постелью, и присел рядом. — Ты себя плохо чувствуешь? Ваня поднял взгляд и столкнулся с обеспокоенными глазами мужчины, которые, кстати, были точно такими же, как у Ольги Владимировны. Он пододвинулся ближе, соприкасаясь коленями с парнем, и прижал ладонь к его лбу.  — Да нет, просто голова что-то разболелась. Скоро пройдет. Виктор сказал что-то о непривычке и избытке кислорода, но Ване было так сложно сосредоточиться на речи, и он лишь смотрел расфокусированным взглядом на мужчину рядом с собой. Со всей этой суетой и сменой обстановки парень и думать забыл о том, что заметил за собой неоднозначное влечение к нему. Но сейчас, когда мужчина сидел так близко к нему и почему-то все еще держал свою руку рядом с его лицом, внутри Вани вновь полыхнуло это чувство.  — Виктор Михалч, скажите, а Вы женаты? — неожиданно спросил Обляков, не придумав ничего умнее, хотя отчетливо помнил, что кольца у него не было.  — Нет, Вань, не женат, — ответил он и убрал руку, а парень еле сдержал раздосадованный вздох.  — А почему?  — Много будешь знать — быстро состаришься, — уклончиво сказал Виктор с улыбкой и встал. — Иди-ка в баню, Иван. Парень цокнул и стал рыться в своей сумке в поисках пижамной футболки и банных принадлежностей, пока сам Виктор искал в шкафу полотенце. Комната, кстати, делилась ими двоими и была довольно уютной, такой до щипания в носу типично деревенской — с ковром на стене, вязаными из тряпок половиками, молочными занавесками и геранью на подоконниках.  — Виктор Михалч, я, похоже, щетку зубную забыл, — сказал Обляков, убедившись в том, что он полный кретин. Мужчина выглянул из-за дверцы массивного деревянного шкафа, посмотрел с укором полсекунды и цокнул.  — Разявака*.  — Чего-чего?  — Придется тебе в магазин бежать, пока не закрыли. Деньги есть? Тащиться одному в деревенский магазин ужасно не улыбалось Ване, как и ходить с нечищеными зубами. Особенно рядом с Виктором Михайловичем. Пришлось идти. Оставалось только надеяться, что он не встретит по пути никого. Удача ему не сопутствовала, потому что полная мадам в местном «супермаркете», громко разговаривающая с каким-то мужиком, резко замолчала и уставилась на Ваню, как только тот вошел.  — Здравствуйте? Наверное, так и стоило начать разговор в месте, где все друг друга знают.  — Ну привет-привет, — ответила женщина, стреляя глазками. Мужчина только кивнул, явно пребывая не в трезвом состоянии. — Кто таков? Бестактность этого вопроса так сильно обескуражила Ваню, что тот поперхнулся.  — Покупатель, — сухо сказал он, подходя ближе к кассе. — Щетку зубную можно? Магазин этот сложно было назвать магазином, скорее ларек передвижной, но, нужно признать, тут было почти все из продуктов первой необходимости. На лопатах, стоящих в углу, даже пара галош висела, и недалеко от холодильника с колбасой, на котором стояла бытовая химия. Запах порошка и копченостей заставил парня скривиться.  — Эй, ты поакр… поукур… поаккуратнее с языком, когда с тобой девушка разговаривает, — выдал неожиданно хрен в черном спортивном костюме, покачивающийся из стороны в сторону. «Какая это к черту девушка», — пронеслось в голове Вани, и он чуть было не сказал это в слух, о чем явно пожалел бы. Он был готов подраться, если пьяница полезет к нему, но этим явно не будут довольны Гончаренко.  — Извините, — сквозь зубы сказал он. — Можно зубную щетку?  — Так чей ты, мальчик?  — Вам очень нужно это знать?  — Просто хотелось узнать, откуда в наших краях такие красавчики. Ваню передернуло от этого кривого подката, а справа от него бухое чучело недовольно что-то промычало.  — Сергея Облякова знаете? — сдался он, решив раскрыть карты, потому что, видимо, без этого щетку ему не продадут.  — Кого-кого? — с акцентом воскликнула барышня. Закатив глаза, Ваня снова повторил имя и попытался объяснить, но спустя еще одно такое «каво-каво» он плюнул и произнес:  — Гончаренко я. В глазах продавщицы сразу засияло понимание.  — А то-то я гляжу, твар знаёмы*! От возмущения на этот раз у Вани покраснели щеки, но он быстро сообразил, что это что-то на белорусском, не стали бы его в лицо оскорблять ведь. Уж теперь щетку ему продали, и Ваня, расплатившись валютой, которую дал ему Виктор (свои-то деньги он не снял и не поменял), вышел, наконец, из магазина. На улице было прохладно и свежо, а солнце уже почти село. Пахло дорожной пылью, дымом бань и недавно прошедшей скотиной. Ваня огляделся. На улицах снова почти не стало людей, в деревянных домиках по всей деревне начинали загораться огоньки, по траве около покосившегося забора дома на Центральной улице слонялись две одинокие несушки, а где-то далеко-далеко слышалось кваканье лягушек. Ваня подумал о том, что такой тишины он уже давно не слышал, как и такого спокойствия вокруг себя. В Москве даже лежа в четырех стенах под одеялом нет-нет, да слышался какой-нибудь гул или сигнал. А тут лишь стрекотание из высокой травы, далекое кваканье и…  — Ой, чувак, прости пожалуйста! В затылок Вани с силой прилетел футбольный мяч, и парень, сделавший по инерции несколько шагов вперед, запнулся об одолженные им галоши и чудом не угодил в коровью лепешку. Помотав головой, парень злобно оглянулся и увидел четверых парней примерно его возраста, которые напугано и виновато смотрели на него.  — Смотреть надо, куда пинаешь, Криштиану Роналду, — язвительно выплюнул он и потер огретый затылок. Парни прыснули и рассмеялись враз и настолько заразительно и задорно, что и сам Ваня невольно улыбнулся. Больно-то не было почти, просто очень неожиданно. Еще и чудики эти в магазине настроение подпортили.  — Прости, парень, у меня просто левая нога слабая, — сказал темненький парнишка, который был ростом ниже всех остальных. — Тебя как звать?  — Ваня я, — ответил он, предвкушая расспросы о его семейной принадлежности.  — Круто, а я Ильзат, — представился он, а потом показал на мальчиков рядом с собой. — А это Федя, Костя и Игорь.  — Будем знакомы, — воскликнул Игорь и первым подошел так по-взрослому пожать руку Облякову. — А ты в футболе разбираешься?  — Ну есть чуть-чуть.  — А болеешь за кого? Как оказалось, среди них есть поклонники борисовского БАТЭ, о котором Ваня слышал не так много, и московского ЦСКА, за который болел с детства и всей душой. Парни так быстро раскололи его социофобную скорлупку и раскрутили на разговор, что он и забыл, что его ждут в баню. Проболтав с мальчишками до полной кромешной темноты, Ваня еле-еле вырвался из компании, потому что парни никак не хотели его отпускать. Да и сам он не рвался уходить, он впервые за долгое время встретил столько людей, с которыми было интересно разговаривать.  — Слушай, а ты у кого тут вообще? — крикнул Костя, когда Ваня отошел уже на приличное расстояние. — Лицо знакомое, а понять не могу. Отчего-то Ваня рассмеялся, настолько его настроение поднялось от неожиданной встречи с парнями, что даже на вопрос этот он уже почти не злился — все равно привыкать.  — У Гончаренко я живу! — Обляков крикнул и дернулся, когда услышал эхо. На другом конце улицы ребята зашумели и кричали что-то о том, что обязательно нужно «затусить» вместе, Ваня засмеялся тоже и вернулся, наконец, в дом. Виктор, не дождавшись его, сходил в баню первым и вытирал мокрые волосы полотенцем, когда парень вошел в комнату. В душе Вани поселилась такая теплота после веселой беседы с простыми деревенскими ребятами, что ему захотелось совершить что-нибудь легкомысленное. Гончаренко, заметив расположение духа Облякова, тоже улыбнулся ему и молча наблюдал, как тот кружится по небольшой комнатке с зубной щеткой в руках. Мужчине было радостно за то, что Ваня встретил мальчиков, а не грустил дома, и он с улыбкой слушал историю парнишки о том, как он сходил в магазин, наблюдал за горящими глазами.  — Виктор Михалч, а я точно не ваш сын? — Ване отчего-то стало ужасно интересно, как на этот вопрос мужчина ответил ему.  — Почему ты спрашиваешь? — Виктор нахмурился.  — Да мне все говорят, что я вылитый Гончаренко, — Обляков пожал плечами, снял футболку и положил большущее махровое полотенце, выделенное ему, на шею.  — Деревенским лишь бы языком почесать, не обращай внимания, — так же хмуро сказал Виктор и тоже пожал плечами, и Ване на момент показалось, что мужчина бросил взгляд на его голую грудь. Или не показалось? Чтобы убедиться, он аккуратно стянул с себя полотенце, кинул на диван и подошел немного ближе. Но Виктор больше на уловку не попался — взгляд отвел, провел по мокрым темным волосам и стал готовиться ко сну.  — А Вы бы хотели, чтобы я был Вашим сыном? — снова совершил выпад Ваня, прежде, чем уйти в баню, и посмотрел самым честным и жалостливым взглядом, но со смешинкой.  — Не болтай, пожалуйста, чушь всякую. Ты сын своего отца, вот и все тут. И вообще, баня стынет, иди давай. Полотенце не забудь, разявака. Напряженности между ними не осталось, когда Ваня вышел из дома во двор. Потому что он-то видел, что в глазах Виктора тоже была то ли смешинка, то ли умиление. Так что со спокойной душой парень добрался до бани и нашел в тазиках на пологе заботливо приготовленную Виктором Михайловичем воду.