Принц на картофелине

От безумно долгого дня без сна и тяжёлого перемещения по братской республике, Ваня не помнил себя от усталости. Он уснул, едва коснувшись головой подушки, и спал так крепко, что не слышал почти ничего, а просыпаться утром было ужасно сложно. Разбудил его Виктор Михайлович наверняка с первыми петухами, но Ваня никак не мог открыть глаз и сориентироваться в пространстве. — Давай-давай, засоня, просыпайся, — шептал мужчина, и парень сквозь плотную пелену сна чувствовал, как его гладят по волосам и мягко треплют по голому плечу. — Я не могу, я умер, — еле выговорил он и попытался спрятаться под одеялом. — О, нет, не в мою смену, — засмеялся мужчина мягким хриплым голосом. В момент Ваня лишился одеяла и тут же вздрогнул от потока холодного воздуха. Не открывая глаз, он пытался нащупать одеяло руками, но Виктор бросил его на свою кровать и ушел, говоря что-то о сене, утре и том, что нельзя так долго спать. Ваню тошнило от этого оптимизма и бодрости мужчины, вставать ему не хотелось, но, полежав в остывшей постели еще несколько минут, он все же поднялся. За окном едва светало и было ужасно холодно, поэтому парень поскорее надел свои джинсы и толстовку, валявшиеся неподалеку, и потянулся, чтобы разогнать сон. Утреннюю традицию проверить ленту во ВКонтакте и Инстаграме тоже осуществить не удалось — связи не было, да и зарядка садилась. По сути, теперь его новенький Айфон не представлял из себя вообще ничего. Коробочка с камерой, по которой хорошо получалось чертить отрезки в клетчатой тетради по математике. Еще немного побродив по комнатке, Ваня вышел в коридор, где уже пахло чем-то невероятно вкусным, и пошел на кухню. Половицы деревянного домика то и дело скрипели под ногами, когда он голыми ступнями наступал на доски, и ему было как-то неловко наводить столько шума. Но никто больше не спал, он встал самым последним. На кухне за столом уже сидел Михаил, папа Виктора Михайловича, и под звуки старого радиоприёмника уплетал картофельные оладьи со сметаной. Он радушно поприветствовал Ваню и пригласил за стол, но ему стало еще более неловко садиться завтракать в таком виде. Он же даже зубы не почистил. Конечно, у себя дома Ваню бы это не смутило, но здесь он в гостях. Так что, вернувшись в свою комнату за туалетными принадлежностями, парень вышел на веранду, где вчера видел раковину и зеркало. Летняя кухня выглядела не менее колоритно и по-деревенски, чем остальной дом. Высокая дверь с щеколдой, выкрашенная в синий цвет, как и остальные стены веранды, длинная столешница с тысячей и одной единицей разной посуды и банок, мешки с сахаром и пшеничной мукой, а также стол со стульями и, наконец, раковина. На полу, как и везде, были раскиданы вязаные половики, пестрящие яркими цветами тряпок, из которых и были сшиты, а на гвоздиках на стенах висели венички с какими-то душистыми травами, запах которых витал повсюду. Отвлек Ваню от разглядывания всей этой необычной обстановки странный звук с улицы. Выглянув в разбитое с угла окно, парень увидел в садочке напротив Виктора, который делал что-то странное рядом с большой бочкой среди деревьев. Поэтому Обляков, быстро закончив с умыванием и чисткой зубов, запрыгнул в чьи-то свободные галоши и направился туда. Кроме прочего, Ване не мешало бы справить нужду, и туалет как раз находился в той стороне. С самого утра по всей деревне слышалось заливающееся пение птиц, прячущихся в кронах шелестящих листьями деревьев, чувствовался слабый тёплый ветер, но свежая прохлада не давала Ване снова сомкнуть глаз. Он тихо открыл деревянную дверь сада, чтобы подойти к Виктору незамеченным, но тут же споткнулся об порог-доску и привлёк внимание мужчины. — А ты быстро встал, — сказал он, улыбаясь, и Ваня смог увидеть, чем тот занимался. — Я думал, тебя нужно будет до обеда будить. Подойдя ближе, Ваня увидел, что Виктор умывается водой из большой бочки, стоящей около стены бани, растирает лицо, шею и голый торс, и по спине парня пробежалась стая мурашек. И не от зрелищности увиденного (хотя оно действительно было зрелищным), просто Обляков не понимал — как в такой дубак можно еще и ледяной водой умываться. — Если можно было до обеда спать, зачем вы меня в такую рань разбудили? — буркнул Ваня, кутаясь в свою толстовку, и вспомнил, как ужаснулся, когда увидел время на экране телефона. Не было еще семи, когда Виктор растолкал его и так варварски отобрал одеяло. — Не ворчи, тебе не идёт. Такая тёплая и нежная улыбка Виктора Михайловича заставила и Ваню отогреваться, если не таять. Смущённо улыбнувшись в ответ, парень подошёл еще ближе к Виктору со спины, и, когда тот в очередной раз нагнулся над бочкой, увидел себя в мутном зеркале, висящем на бревенчатой стене бани. Вчера он лёг с мокрой головой и, видно, так неудачно приземлил голову на подушку, что теперь в его волосах творился настоящий хаос. Особенно смех вызывал хохолок на боку, который Ваня, как ни старался, не мог прилизать. — И все же, почему мы так рано встали? — спросил он, все еще пытаясь вернуть волосы на положенное им место. Виктор, выпрямившись, посмотрел на него через зеркало и тоже улыбнулся его новой прическе. Стоя так близко к голой спине мужчины, Обляков чувствовал себя маленькой девочкой, потому что ему ужасно хотелось дотронуться до тёплой кожи и коснуться каждой родинки, но он держал себя в руках. Схватив полотенце с крючка, Гончаренко принялся вытираться, все еще стоя спиной к Ване. — Коси коса, пока роса. Знаешь такую поговорку? Даже если Ваня раньше такого не слышал, он машинально кивнул, ведь мужчина перед ним уже развернулся и смотрел на него своими серыми добрыми глазами, у него почти не осталось выбора. Руки его все еще приглаживали непослушную волну на волосах, и Виктор, заметив мучения парня, решил помочь. Он окунул ладонь в воду и, придерживая одной рукой Ваню за плечо, другой пригладил вихры, которые, впитав влагу, улеглись на место. — Вот и все, косметический ремонт. Пошли завтракать, пижон. *** Быстро позавтракав драниками (опять картошка, подумал со смешком Ваня, но ни разу не возражал, потому что они были уж очень вкусными), вся семья Гончаренко и Обляков стали собираться в поле. Ваня не знал, что ему нужно одеться как-то по-особенному, так что решил ехать так, как и оделся уже. Но Виктор, цокнув и закатив глаза, раскритиковал его наряд. — Ты так ехать собираешься? Действительно пижон. — Ну, а что? — возмутился парень. Он не понимал, что не так, ведь и джинсы, и толстовка с человеком-пауком были достаточно удобными и клевыми. — У меня нет ничего другого. — Я же говорил тебе: возьми рабочую одежду, — наставническим тоном сказал Виктор Михайлович и направился в их общую комнату. Спорить и пререкаться с ним у парня не было сил и желания, после плотного завтрака ему все еще ужасно хотелось спать. Поэтому он просто поплелся за ним, чтобы минут пять наблюдать, как мужчина выгребает из большого старого шкафа разную одежду, больше похожую на тряпки. В итоге ему в руки вложили какие-то широченные светлые джинсы и пожелтевшую от времени хлопковую рубаху, пахнущую стиральным порошком, пылью и травами. Парень скептически поглядел на вещи, потом на совершенно серьёзного Виктора и сказал всего четыре слова: — Я это не надену. От удивления мужчина вскинул брови, после чего сложил руки на груди, задавая вопрос. — Она дурацкая, — Ваня еще раз посмотрел на вещи в своих руках и представил себя в них. — Я в этом буду как лох. Виктор неожиданно прыснул и рассмеялся, а Ваня думал, может ли этот человек вообще когда-нибудь злиться. Какую бы хрень он ни ляпнул в плохом настроении, Гончаренко отвечал улыбкой и добрым словом, не ругал и не начинал кричать, как это делали обычно родители мальчика. — Ну, можешь поехать в своих вещах. Только ты испортишь их, да еще и зажаришься на солнце к обеду. Действительно. Посмотрев на шмотки в своих руках и вещи, в которые был одет мужчина (похожая белая рубаха и светлые брюки, какие были и на обоих родителях Гончаренко), Ваня понял — светлое выбрано не просто так. Наверняка к полудню солнце станет палить нещадно, воздух прогреется и он сварится в своих черных джинсах и кофте. И все равно он будет выглядеть, как придурок. — Не знаю даже, — с сомнением протянул парень. — Давай бегом, Иван, а то все сено без нас уберут, — пошутил Виктор, глядя на все еще скептически настроенного парня. — Сам оденешься или одеть тебя? — Лучше разденьте, — ляпнул Ваня, поздно спохватившись. Неловкость повисла в воздухе, Гончаренко с удивлением смотрел на него, а потом вышел, сказав, что ему стоит поторопиться. И Ване пришлось поторопиться, он надевал вещи, параллельно обругивая себя всеми матерными словами, которые помнил. Да, в его голове уже созрел некий план относительно мужчины, но не вот так же в лоб ему нужно было говорить это. Переодевшись, Ваня выскочил из дома, чтобы уже через несколько минут оказаться в болотного цвета Газике, подпрыгивая на кочках и все еще чувствуя напряжение рядом с Виктором, сидящим на водительском. От видов просторных полей, окаймленных далекими-далекими лесами, перехватывало дух. Не сказать, что Ваня всю жизнь был истинно городским парнем, но такое ему еще видеть в живую не приходилось. Он едва выполз из блендера под названием машина, и, потрясываясь от неспокойной поездки, с удовольствием вдыхал запах сенокоса. Как оказалось, работы в поле сегодня было ровно до обеда — основную массу травы скосили родители Виктора и его младшая сестра за несколько дней до их с Ванькой приезда, оставалась финальная черта в покосе, а потом и десерт — сбор и перевозка всего этого домой. И оставалось надеяться, что дождей не будет, ведь тогда сенокос может и на несколько месяцев растянуться. А отпуск у Виктора всего три недели, так что он планировал закончить с сеном и успеть отдохнуть. В этом Ваня его поддерживал, он вообще с трудом понимал, как можно провести несколько единственных отпускных недель лета за работой. С деньгами Виктора он мог бы легко провести их на островах каких-нибудь, а он тут, в Александровке на какой-то колымаге сено коровам заготавливает. Для работы Ване выдали пару прорезиненных тканевых перчаток и одну косу из тех, которые так отчаянно брякали в кузове всю получасовую поездку до пункта назначения. Что косу он в жизни в руках не держал, говорить не стоило, и тетя Оля провела ему краткий мастер-класс по орудованию этой смертельно опасной хренью. И Ваня, сперва вырывая куски дерна с землёй, приноровился достаточно быстро. Территория, которую им нужно было выкосить за сегодня, казалась маленькой только издалека. Как только Обляков оказался по пояс в траве и несколько раз взмахнул косой, то снова взвыл. Это же невозможно. Пятна зеленеющей еще не выкошенной травы разделяла гряда кустарников и иссыхающего бодяка, так что было принято решение разделиться. Виктор и дядя Миша, как тот попросил его называть, ушли на другую сторону от кустов, Ваня с тетей Олей остались недалеко от машины, но позже разбрелись в разные стороны. Постоянно оборачиваясь назад, Ваня замечал, что двигается вперед куда медленнее женщины, и все пытался поднажать, но неопытность в подобной деятельности давала свое. Всего через несколько часов стало настолько жарко, что Ваня чувствовал, что его лицо горит и краснеет, не привык он к таким нагрузкам, а пот лился с его головы градом, то и дело приставали мухи. Насколько бы ленивым парень не был, но сесть и отдыхать ему совесть не позволяла. Особенно когда он оборачивался на женщину, которая косила с такой силой и скоростью, что промышленный комбайн бы позавидовал. Так что Ваня отдыхал лишь в те редкие моменты, когда возвращался к машине, где его ждала нагревшаяся в полторашке вода. Ветерок, который был ощутим в поле, был чуть ли не единственным спасением для Облякова. Каждый раз, когда он чувствовал более-менее сильный поток все же теплого ветра, он подставлял разгоряченное лицо под него, и воздух приятно холодил взмокшего парня. Даже в белой свободной одежде и кепке под прямыми солнечными лучами было ужасно жарко, а если бы не было этого ветерка, то вообще была бы баня. Еще и от мошек отбоя бы не было. Ваня и думать не хотел о том, что с ним было бы, если бы он поехал в своих черных вещах, если он так умирает в белом хлопке. И он был почти уверен, что с потом у него воды вышло гораздо больше, чем он уже выпил, потому что рубаха была мокрой насквозь на спине и подмышками, а во рту была просто пустыня. Руки его ныли, и парень остановился на секунду, чтобы встряхнуть их. Оглядывая собственную работу, он был ужасно доволен тем, что сделал все это сам. Ведь раньше ему не приходилось столько работать, но сейчас он получал какое-то моральное удовлетворение, хоть и устал, как ломовая лошадь. Через полчаса после небольшого перерыва жара окончательно доняла Ваньку и он, не долго думая, снял с себя рубашку и кинул на траву, чтобы хоть немного высушить, и блаженно подставил под потоки воздуха свое бледное тело. Чем они дольше работали, тем Ване больше казалось, что они никогда не закончат. Часов у него не было, но ему казалось, что время уже перевалило за обед, но никто все еще не собирался обратно в деревню, да и травы с его стороны было еще прилично. От усталости парню хотелось выть, но он мог только мычать и поднажать еще сильнее. Ноги он еле волочил, но руками работал, как мог. И каково же было ванино счастье, когда он приблизился к окончанию своей работы. Разорвав «периметр», он закончил с покосом оставшейся по краям травы и ликовал, глядя свысока на проделанную работу. Быстро накинув еще влажную рубашку на ноющие плечи, Ваня поспешил к тёте Оле, чтобы помочь ей, потому что сразу догадался, что участок ему достался поменьше ее. Но она и сама заканчивала, так что послала Ваню на другую сторону поля проверить, не нужна ли помощь там. Снова отпив несколько глотков из бутылки в машине, Обляков поплелся к Виктору и Михаилу, попутно разминая окаменевшие от усталости руки и спину и еле волоча на себе косу. Несмотря на то, что ему хотелось упасть и пролежать лет сто, на душе у него было отчего-то очень спокойно, и боль в мышцах даже казалась приятной, но вот о ужасной духоте он ничего хорошего сказать не мог. В глазах то и дело мутнело, а голова ощущалась чугунком, по которому стучат паленом. Он в буквальном смысле ощущал, как виски его пульсируют, но старался не обращать внимания. Мужчинам по ту сторону гряды помощь тоже не была нужна, оба заканчивали, но Ваня, пристроившись рядом с Виктором, помог закончить еще быстрее. Когда они наконец загрузились в Газик, Ваня вообще не чувствовал себя, он даже держаться за ручку не мог и просто трясся на кочках, как тряпичная кукла, и разглядывал огромных мух, налетевших в кабину. А еще Ваня вспоминал слова-угрозы отца, которые и правда не отказались пустыми. То ли от нагрузки, то ли от перегрева парню было настолько хреново, что он не мог даже отвечать на шутки Гончаренко, просто кивал как болванчик и думал, что еще одного дня в таком темпе он не выдержит. Гончаренко, однако, все как один выглядели свежими и полными сил, тогда как Ваня ощущал себя выжатым лимоном. И правда, единственной его физической работой за последнее время было перелезание через заборы и редкие пробежки от патрульных в городе, он даже на физкультуру в школе не ходил, отделывался рефератами и еще более редкими школьными соревнованиями. И все эти весёлые старты уж точно не сравняться с сенокосом в белорусской деревне. Не успели они приехать домой, Ваню тут же запрягли утащить какие-то ведра с картошкой на речку, чтобы там загрузить ее в печь, и Обляков уж точно не помнил, как это делал. Его тело и голова все никак не могли остыть, он бездумно выполнял просьбы, мечтая только об одном — о кровати. И мечта его сбылась совсем скоро. Ополоснувшись в едва тёплой бане, он уселся за стол только потому, что у тёти Оли Гончаренко было проще поесть, чем объяснить ей, почему ты не хочешь. Так что он покорно ждал отваривающиеся макароны, наблюдая за тем, как Виктор крошит огурцы в салат, а когда перед ним оказалась тарелка с лапшой и сосисками, он несдержанно хихикнул.  — Ты чего, Вань? — Виктор настороженно посмотрел на парня, вымученно улыбающегося макаронам. — Нормально все? Не перегрелся?  — Это не картошка, — будто сам для себя сказал Ваня, пялясь в тарелку. Виктор сперва не понял, о чем речь, но потом, глядя на подглуповатую улыбочку парня, рассмеялся. И даже теперь, когда голова Вани, казалось, была набита ватой, эта улыбка и весёлое лицо Виктора Михайловича ужасно ему нравились. Эти мысли его нисколько не напугали, скорее наоборот, повеселили. Умеет же он вляпаться. Несколько дней назад он бы даже не подумал, что может оказаться за сотни километров от дома и влюбиться в папиного друга. В том, что Ваня именно влюбился, он не сомневался ни секунды. Гончаренко эти несколько дней был так добр, ни разу не наорал, заботился. Даже сейчас он смеялся над очередной глупостью, вырвавшейся изо рта мальчишки, и накладывал ему салат.  — А я уж думал, ты ничего такого не выкинешь, — сказал мужчина. — То есть по-твоему белорусы одну картошку едят?  — Ага, и на тракторах рассекают, — подхватил вошедший в кухню дядя Миша, весело и заразительно захохотав. — Твой отец примерно такие же шутки выдавал, когда впервые приехал погостить. Смущенный донельзя произнесенной глупостью, Ваня уставился в окно, пытаясь унять жар в щеках. Ему было жарко и стыдно, хотя посмеялись над ним по-доброму. На кухне тут же возникла тетя Оля и огрела своих мужчин красным вафельным полотенцем, провоцируя еще больший смех со стороны дяди Миши и Виктора.  — Засмущали моего мальчика, дураки, — огрызнулась она и прижала вновь к своей горячей груди Ваню, по-матерински гладя по голове, а потом еще раз замахнулась на сына. Со смехом отмахиваясь от матери, Виктор шуточно просил прощения и обещал покатать парня на тракторе, чем заставил зардевшегося Ваню заулыбаться тоже. Ему чужда была эта семейная атмосфера, царящая на кухне Гончаренко, и он с удовольствием позволил ей овладеть им, смеяться вместе с ними и, наконец, расслабиться.  — Мир? — спросил Виктор, щеки которого тоже поалели, и протянул через стол ладонь с оттопыренным мизинцем. Конечно, Ваня согласился и протянул мизинец в ответ. Как на него вообще можно злиться и обижаться? Особенно когда он смотрит таким мягким взглядом, ерошит ванькины волосы и чаю предлагает налить. Обляков тоже не знал. Поэтому и согласился. После обеда Ване все же удалось прилечь на диван, на котором он и провёл прошедшую ночь. Виктор лег на диван в коридоре, так что ему никто не мешал, и он, поворочавшись в тишине и прохладе пару минут, погрузился в сон. Обрывочные сны сменялись другими обрывками, и Ваня никак не мог уцепиться за один из них, ныряя в следующий. Сны ни о чем, и мысли ни о чем. Разве что единое общее — в каждом из них появлялся Виктор Михайлович. Вот они едут в пригородной электричке до станции Армейское, вот лежал в каком-то поле синих цветов, подозрительно напоминающих мак, то какие-то горы и горячие источники, пингвины и розовые фламинго. В голове крутилась какая-то надоедливая мелодия, а сон был похож на предгрипповые бредни, какие были у Вани, когда он заболевал. И серию очередных бредовых картинок-гифок прервал какой-то шум с улицы, который разбудил его. Первое, что ощутил Ваня после того, как еле продрал глаза — боль в спине и плечах. Во дворе тем временем происходил какой-то сабантуй, и, когда Обляков выглянул в окно, узнал всех его участников. Ильзат, Игорь, Федя и Костя о чем-то бурно переговаривались с тётей Олей и Виктором Михайловичем, в руках одного из них был тот самый футбольный мяч, которым вчера ему зарядили в затылок. Пока мальчишка тер глаза, пытаясь разогнать остатки сна, в коридоре послышались шаги. Тетя Оля пришла сказать, что парни зовут его гулять, но Ваня и сам уже собирался выходить. Он ощущал какую-то странную ностальгию, потому что последний раз его звали гулять ТАК лет десять назад, когда интернета особо не было, как и телефонов. Кричали под окнами, звонили в домофон, приходили домой. Но в деревнях, кажется, это рабочий метод, да и он номер свой никому не давал. И все же, Ване было очень приятно, что парни всё-таки пришли специально за ним, не забыли и не забили, хотя у них и так немаленькая компания. Ваня вышел во двор буквально через минуту, едва ополоснув лицо холодной водой и ею же утолив немыслимую жажду, мучавшую его во время сна. Несмотря на трехчасовой сон, отдохнувшим Обляков себя не чувствовал вообще. Руки болели, голова и шея казались ватными, еще и вспотел во сне, как будто марафон бежал. Радовало только то, что на улице стало чуть-чуть прохладнее и солнце скрылось. Тем не менее, он вышел к парням, чеканящим по очереди футбольный мяч. Они, кажется, и правда были рады его видеть, быстро уболтали и увели со двора, а Виктор только и успел крикнуть вдогонку, чтобы до темноты вернули Ваню домой и одного не бросали. Такая забота немного смутила Облякова, потому что он и сам в состоянии добраться до дома без сопровождающих, но все же ему было очень приятно. Парни привели его на какую-то большую поляну с вытоптанной травой, куда дорогу Ваня не запомнил, потому что без умолку болтал с Ильзатом о предстоящем полуфинале Лиги Чемпионов. Поле то находилось недалеко от местной школы, имело пару покошенных ворот без сетки и небольшую «фан-зону», состоящую из трех рядов скамеек с обоих сторон. Не ВЭБ-Арена, где Ваня был не раз, конечно, но колоритом своим она едва ли уступала стадиону ЦСКА. На поляне не было никого кроме них, так что мальчишки, скинувшись на камень-ножницы-бумагу, решили, кто стоит в воротах, и стали играть. Облякову нечасто выпадала возможность с кем-то поиграть в футбол, особенно в такой. Они рубились друг с другом постоянно забывая, кто в какой команде, и чуть ли не каждую минуту забивали в ворота, где стоял высокий Игорь. Они шумели, смеялись друг над другом, толкались и матерились на всю округу, а Ваня думал, что его новеньким Найкам скоро придет конец, продолжай он в таком же темпе. Но это мало волновало его сейчас, когда его окружали такие клевые ребята, понимающие его буквально с полуслова, так что он продолжал набирать скорость, целясь в ворота с середины поля. Лучше всего Ваня сыгрался с Костей, который всегда оказывался там, где нужно, прекрасно открывался и отдавал. Невольно Обляков сравнивал их со своей любимой командой, думая о том, что у них бы волосы дыбом встали от такой игры. Но всем было все равно, они играли и получали удовольствие, радуясь вместе забитым голам, будто сами забили. Но постепенно радость от игры у Вани угасала, он все больше поддавался слабости, которая одолевала его сильнее с каждой атакой. Вскоре и новые друзья Вани это заметили, начали беспокоиться.  — Ванька, с тобой все хорошо? — спросил Ильзат, вглядываясь в лицо Облякова. — Ты красный какой-то. Ваня чувствовал себя варёным раком, лицо его и правда горело. Чтобы немного охладиться, он стал дёргать футболку на животе, создавая поток воздуха, но это мало помогало.  — Все путем, — ответил он. — Жарковато как-то. С озадаченным лицом Игорь подошёл к нему и ладонью дотронулся до лба Вани.  — Чувак, ты весь горячий. Ты болеешь что ли? Стерев пот со лба, Обляков отрицательно покачал головой и опасно пошатнулся. Его тут же подхватили Федя и Костя, и Ваня, почувствовав ужасную боль от их прикосновений, дернулся в сторону и зашипел.  — Блять, больно-то как! — Ваня отошёл подальше от них, чтобы быть уверенным, что его больше никто не заденет.  — Что с тобой? — спросил Игорь, стоящий сзади, и безапеляционно задрал футболку на Ване. — Твою мать… Обляков снова стёр пот со лба и с местечка над губой, и все пытался проморгаться и прийти в себя, голова его кружилась. Он пропустил момент, когда все парни, зайдя за его спину, замерли.  — Да что там такое?! — не выдержал Ваня. И совсем Обляков не думал, что сию секунду его друзья во все глаза смотрят на его покрасневшую, обгоревшую на солнце спину и плечи. Парни тут же повели его домой, а Ваня не сильно сопротивлялся, мощи не было никакой. Подобно тряпичной кукле он шагал по пыльной дороге и позволял вести себя мимо свежих лепёшек от только что прошедших коров и овец. Как прощался с парнями он тоже не помнил, в себя пришел только тогда, когда во дворе наткнулся на Виктора Михайловича.  — Ты чего, Вань? Наигрался уже? — спросил он, разглядывая парня перед собой.  — Да я тут это, — замялся Ваня, думая, как же ему рассказать о своем проколе. — Обгорел немножко. Чувствую себя неважно, но я сейчас полежу, и все пройдет. Пока Ваня тараторил заплетающимся языком, Виктор снял перчатки, в которых до этого что-то делал во дворе, и так же, как мальчишки, задрал на нем футболку. Как бы Обляков ни старался не подать виду, что ему ужасно больно, стон все равно вырвался из него, после чего Гончаренко посмотрел на него с такой жалостью, что Ване самому тошно стало.  — Ты где так сгореть успел, блин? — Виктор, видя, что мальчику совсем нехорошо, приобнял его за пояс и помог войти в дом.  — Не знаю, в поле, наверное. Я снял рубашку, когда жарко стало, и, видимо, обгорел чутка.  — Обгорел чутка он, — возмутился Виктор и положил ладонь, оказавшуюся спасительно холодной, на горячий лоб парня. — У тебя лоб горячий, как кипяток. Ване было сложно подниматься по лестнице в дом, но еще сложнее было строить из себя героя, потому что боль была просто адская, в глазах мутнело и тошнило. Плечо Виктора Михайловича было очень кстати, пока они шли в их комнату, Обляков с трудом сдерживал стоны и шипение.  — А я и сам горячий, так-то, — ляпнул Ваня, глупо улыбнувшись сквозь боль.  — Не сомневаюсь, — только и ответил Виктор, не поддерживая его веселья. От Гончаренко пахло травой, землёй и будто бы солнцем, он крепко держал его. И пусть его прикосновения сейчас вызывали боль, отпускать мужчину ему не хотелось, но Виктор отпустил его сам, мягко сажая на постель. Он постоял молча с полминуты, думая, что же делать в первую очередь, а Ваня не мог перестать ежиться и смотреть на него снизу вверх. Если бы сейчас он перевёл взгляд прямо перед собой, то наткнулся бы на чужой пах, и сделать это его подбивал воспаленный температурой мозг.  — Сними футболку, — сказал вдруг Виктор, а Ваню окатило холодком. Через секунду он понял, зачем его просят снять одежду, но все равно был напрасно смущён и немного расстроен. Снять с себя футболку самостоятельно он не смог бы, поэтому просто поднял руки вверх, как делают маленькие дети, и у Гончаренко уже не было выбора. — О, боже. Делать было нечего, Виктор стянул с мальчика футболку и кинул на спинку стула, которая за сутки переквалифицировалась в личную вешалку Облякова.  — Ляг на живот. Пока Ваня, кряхтя и стискивая челюсти, ложился на диван животом, Виктор успел уйти и вернуться, но посмотреть на него парень уже не мог — уткнулся лицом в подушку.  — Как тебе вообще в голову пришло снять рубаху? Я тебе зачем ее дал, чтоб ты снял ее? — Гончаренко причитал и цокал, а потом присел рядом с Ваней на диван и подсунул какую-то таблетку и кружку с водой. — Пей давай до конца. Обезвоживания еще не хватало. Господи, как же тебя угораздило?  — Да Вы что, Виктор Михайлович, я нормально же. Завтра огурцом буду, — Обляков отчаянно пытался успокоить мужчину, еле-еле держа кружку в руке.  — Огурцом, ага. Вяленым если только. Ваня хотел возразить еще что-то, но не успел — спины его коснулось что-то настолько холодное, что он, до этого пребывая в состоянии амебы, резко дернулся и охнул.  — Что это нахрен?! — Обляков еле вывернул шею и увидел, как мужчина намазывает на его спину что-то белое, что по кисловатому запаху напоминало сметану. — Вы что делаете?!  — Спокойно, любитель солнечных ванн, — успокоил его Виктор, продолжая зачерпывать из трёхлитровой банки сметану и обмазывать ею обожженную кожу. — Раньше надо было так переживать, пока ты без верха по полю носился.  — Ну не думал я, что так может получиться! — взвыл Ваня, пытаясь перетерпеть боль от такого контраста температур. Чтобы хоть как-то отвлечься, Ваня вновь стиснул зубы и изо всех сил пытался представить, что эти прикосновения Виктора направлены на то, чтобы доставить ему удовольствие. Мужчина ведь касался нежно, аккуратно водил пальцами по покрасневшей воспаленной коже, размазывал прохладную субстанцию, казавшуюся ледяной на фоне горячей кожи Вани. Фантазировать на эту тему казалось безумно сложно, но так хотелось Ивану, чтобы боль ушла, и остались только эти прикосновения.  — Черт, зачем я тебя вообще взял с собой, зачем я согласился, — шёпотом сказал Гончаренко, зачерпывая очередную порцию сметаны. — Это все из-за меня. Не нужно было оставлять тебя одного. А если бы ты поранился вдобавок? По телу Вани пробежались мурашки от этого шепота, а в душе поселилась какая-то горькая тревога. Неужели Виктор и правда винит себя? Да он же не знал, он тут ни при чем! Это Ваня, он сам снял эту дурацкую рубашку, головой своей не подумал.  — Я сам виноват, Вы же ничего не знали, — ответил Ваня, который уже начал привыкать к холодящей сметане на спине и плечах.  — Я мог предвидеть это.  — Не могли. Это только моя вина.  — Много ты понимаешь, мелочь. Ваня фыркнул в подушку на такое обращение, но огрызаться не стал. Виктор сейчас пытается снять его жуткую боль и винит себя в этой ситуации, он точно не заслуживает такого обращения. Парень пропустил момент, когда руки мужчины перестали касаться его, и стал засыпать к тому моменту, когда Виктор вернулся с графином воды, тазиком и полотенцем. Мокрая ткань тут же оказалась на его шее и голове, даря ощущение прохлады и оттого полного блаженства.  — Я надеюсь, кепку ты не снимал? — поинтересовался Гончаренко, на что Ваня отрицательно промычал, погружаясь в забытье. — Поспи, Ванька. Разбужу тебя попозже, умыться сходишь. Слова мужчины перемешивались в голове Вани и казались абсолютной кашей, потому что его резко погружало в сон. И конечно он не чувствовал уже, как Виктор Михайлович, сидящий рядом, еще несколько минут гладил его взъерошенные волосы.