Ромашковый чай

      То был самый обычный вечер. Один из тысячи, из миллиона точно таких же вечеров, когда солнце спокойно клонилось к горизонту по почти безоблачному небу, когда в небольших квартирках еще было достаточно светло, чтобы спокойно ориентироваться во всей происходящей обстановке, но в то же время уже достаточно темно, чтобы зажечь свет, который ныне бил из множества окон, в то время как на улицах, наполненных шумом машин и голосами людей, зажигались фонари. Было даже не холодно и не жарко, а закатное небо не обещало ни дождинки. Самый обыкновенный вечер.       В такие вечера, покончив со всякой работой и будничними делами, Иван предпочитал оставаться дома: закутавшись в одеяло или плед (смотря по погоде), поплотнее завернув шею в, кажется, никогда не снимаемый шарф, пряча в нем нос, он любил провести оставшиеся несколько часов до сна за книгой, каким-то фильмом или любой иной ерундой, столь успешно съедавшей это время и доставлявшей Брагинскому какое-никакое удовольствие. Обычно в такие вечера компанию ему составлял Феликс — назойливый светловолосый поляк, без всякого спросу являвшийся в гости (даже если его не приглашали), — он просто сидел рядом, порой о чем-то увлеченно рассказывал, пытался сдернуть Ваню с места, завлекая его в какую-либо игру, а после, утомившись и сдавшись, просто оставался, прислонившись своей теплой тушкой к другу, даря ему лишь некое невнятное бормотание. Впрочем, их отношения уже давно нельзя было назвать просто дружескими, и мысли о том невольно вгоняли Брагинского в краску, особенно, когда Лукашевич в своей привычной манере решал дать волю эпатажности в самый неподходящий для того момент.       Но в этот же вечер Иван оставался абсолютно один, а от столь частого гостя не было ни слуха. Не то что бы Феликс хоть когда-нибудь предупреждал о своем визите. Не то что бы он являлся каждый подобный вечер. Однако, когда часы пробили восемь часов, Брагинский уже перестал ждать. Возможно, его ничуть не расстраивала перспектива провести время в тишине и покое, наедине с собой, любимым сериалом или чем-то подобным. В общем, Иван мог себя успокоить и настроить на нужный лад, сейчас же привычно прячась в свой одеяльный кокон, устраиваясь поудобнее на диванчике и включая телевизор, вслед за чем комната оказалась залита всеразличными звуками, а сам россиянин постепенно позволил себе оторваться от реального мира.       Звонок телефона был подобен острому лезвию небольшого ножа, резко разорвавшему ткань обыденности, оставляя в ней прокол. Брагинский часто заморгал, возвращаясь к действительности. Ему потребовалось время, чтобы понять, что звук не был иллюзией. Щелчок. Свет телевизора гаснет. Потирая глаза, Иван с шумом выдыхает, прежде чем подняться с места, чтобы взять мобильный, лежащий на расположенном неподалеку кофейном столике. Надежда, что разговор будет недолгим и после него еще удастся возродить утерянную атмосферу. Ткань рвется сильнее, стоит россиянину взглянуть на номер и взять трубку. «Только не снова», — звучит в его голове негромкий жалобный стон, после которого он с колебанием отвечает на звонок.       — Ало?       — Здравствуйте, Вы знакомы с Феликсом Лукашевичем?

***

      — Чтоб я еще раз за тобой приехал, — голос Ивана звучит, казалось бы, спокойно, и будь перед ним кто посторонний, он вряд ли бы различил едва уловимые в нем нотки раздражения. Но сейчас на заднем сидении автомобиля сидел Феликс (да, собственной персоной), так что, кому-кому, а ему не понимать интонаций своего партнера было бы грешно. Но сложно было сказать, мог ли он понять их сейчас, находясь в таком состоянии.       — Будто я тебя просил, — прозвучал ответ на высказывание россиянина. Интонации голоса и столь четкого польского акцента было достаточно, чтобы невооруженным взглядом можно было понять, что Лукашевич пьян. И не просто пьян, а едва ли не в стельку. К сожалению, этим история не ограничивалась, поскольку причиной вызова стало не столько тот факт, что поляк без помощи не смог бы добраться до дома, сколько потасовка, которую он устроил. Разбитый нос, синяки, окровавленная одежда — Феликсу явно досталось за подобное, но по тому отпору, что он дал явившемуся за ним Ивану, можно было понять, что даже такое никак не остужало его пыл. Сейчас же он смотрел в спину своего возлюбленного с мрачным недовольством. Тот же в свою очередь кидал на него не более дружелюбные взгляды через салонное зеркало. Они явно оба были недовольны друг другом, но каждый успешно считал правым именно себя, а потому ни о каком компромиссе речи идти не могло, что привело к тому, что большую часть пути они провели молча в наполненной давящей напряженной атмосферой машине.       Наконец Брагинский нажал на тормоз в последний раз, наконец можно было вырваться на свободу, вдохнуть теплый летний воздух, избавиться от тревожащего взора, и, хоть облегчение это должно было продлиться лишь несколько мгновений, оно все же не могло не прельщать. Иван вышел, ступая на каменистую поверхность, закрыл за собой дверь, оставляя поляка внутри. Он явно не спешил его вытаскивать. Впрочем, он мог бы просто закрыть его так до самого утра и вернуться домой, освобождая себя от лишних забот.       Уже стемнело, и лишь свет от фонаря освещал улицу.       Россиянин не трогался с места еще около минуты. Вероятно, он бы предпочел закурить, но, к своему сожалению, быстро осознал, что не взял с собой сигареты. Лишь после этого Иван подошел к уже приоткрытой задней двери, чтобы протянуть другу руку.       — Идем, — отозвался он. Ответа не последовало, но, одарив Брагинского расфокусированным, хоть от того и не менее грозным взглядом, поляк все же взялся за его ладонь, вылезая из машины, однако, поднявшись, шатаясь и упираясь руками в плечи россиянина, едва не падая, теряя равновесие, но все же удерживаясь благодаря опоре. Иван закрывает за ним, а после запирает автомобиль.       — Тебе помочь?       — Сам справлюсь.       Настаивать Иван не хотел. И не стал. Он просто пошел рядом с шатающимся поляком, не произнося ни слова, ни получая ни слова в ответ, разве что готовый ухватить своего нерадивого друга в случае, если тот вдруг решит завалиться землю.

***

      Помочь дойти до квартиры, до кровати, умыться, переодеться. Все в полной тишине. И даже если один пытался завести разговор, второй отвечал слишком кратко, чтобы был смысл продолжать.       В небольшой спальне, своим обустройством не особо выделявшейся из множества иных русских спален, горел приглушенный свет. Поляк растянулся на постели. Его взгляд был устремлен в потолок, а сам он что-то тихо бормотал себе под нос. Иван просто сидел рядом, наблюдая за подобным. Это длилось минуты три, прежде чем Брагинский с глухим выдохом не задал очередной вопрос. Он уже не надеялся развязать диалог. Впрочем, Лукашевич, явно, тоже.       — Какого черта ты все это устроил?       Взгляд темно-зеленых глаз устремляется на Ивана. Комната тонет в тишине, кажется, что прозвучавшие слова просто канули в Лету. Невыносимо.       — Не твое дело, — буркнул Феликс в одно мгновение. Он отводит взгляд, прежде чем слышит вопрошающее «Почему?». Закрывает глаза руками, скалится, после этого шипит себе под нос тихо: — Да ты и сам знаешь.       Брагинский не понимает. Порой ему действительно тяжело понять, почему Феликс вдруг начинает обижаться, как ему кажется, абсолютно без поводов… Как и сейчас. Он просто опускается рядом, заключает поляка в свои медвежьи объятия, прижимает его к себе, на что Феликс вздрагивает, поджимает губы, но убирает руки. Смотрит. Их взгляды встречаются.       — Это связано со мной?       Пауза. Кивок.       — Снова к кому-то приревновал? — в голосе звучит какая-то даже обреченность, усталость. Это догадка. Впрочем, небезосновательная и даже не ложная: Лукашевич молчит, после чего склоняет голову набок, хмурится, но отвечает:       — Какая тебе разница?       Это вполне можно истолковать как «да». Впрочем, в случае с поляком это и означало «да». Иван фыркает себе под нос тихо. Не отводит взгляд.       — Дурак ты, Фель, — отзывается он, после этого целуя поляка в лоб, на что тот жмурится, уже готовый кинуть в ответ на то какую-то колкость, но не успевает, оказываясь перебитым, поскольку Иван снова подает голос:        — Я тебя люблю. Именно тебя.       Он говорит это настойчиво, обхватив руками щеки Лукашевича. Тот молчит. Отводит взгляд. Не верит? Может быть. Брагинский повторяет. Их взгляды встречаются. Кажется, Феликс хочет что-то сказать, но проглатывает слова.       — Поклянись, — выдыхает он негромко вместо того, и Ивану требуются силы, чтобы сдержать улыбку или смешок, которые бы дали поляку повод усомниться в серьезности слов россиянина.       — Клянусь, — отзывается он твердо, после чего прикрывает глаза и улыбается, прижимает блондина к себе крепко, лишь затем чувствуя несколько неуверенные ответные объятия. Иван молчит. От Феликса пахнет алкоголем и немного яблоками. Запах столь знакомый, столь родной, что заставляет Брагинского забыть об обиде и закрыть глаза, расслабившись.       — Ты мой самый дорогой человек на этой планете, — выдыхает Иван тихо, тепло, после чего скользит одной рукой ниже, подцепляя легкое одеяло.       — Ах ты сука, у тебя еще кто-то на Луне есть?! — тут же дергается поляк, приподнявшись, но, прежде чем он успевает разразиться гневной и пьяной тирадой, Брагинский смеется, накрывает его с головой и заваливает обратно, снова сгребая в объятия.       Лукашевич невнятно протестует, но это уже мало что значит, и Брагинский с привычной легкой и миролюбивой улыбкой жмет его к себе, между тем одной рукой гася свет, нажимая на расположенный рядом с кроватью выключатель.       — Спокойной ночи, Фель.