Ромашковый чай

      С наступлением рассвета солнечный свет просачивается в комнату сквозь щель между наспех задернутыми шторами, рассеивается, разрывая тьму и прогоняя из каждого угла остатки ночи. Ощущается легкая прохлада. Слышен негромкий шум дождя.       Феликс просыпается рано скорее по привычке. Он не чувствует себя отдохнувшим: головная боль острыми иглами вонзается в виски, да и вряд ли поляк спал спокойно больше двух или трех часов. Его усталый и еще сонный взгляд скользит по помещению, мимолетно оббегая немногочисленные мебель и приборы убранства, сперва растерянно, расфокусированно (сквозь дымку сна Лукашевич плохо понимает, где находится), но после уже более осмысленно. Негромкое сопение под боком окончательно возвращает его к реальности, заставляя даже слегка улыбнуться.       Ваня спит тревожно, хоть и крепко: он жмурится, стискивает в пальцах одеяло, стремится сжаться в комочек, словно стремясь защититься от опасности. Очередной кошмар. Феликс знает это. Он мягко приобнимает возлюбленного, лениво привлекая ближе к себе, а после аккуратно зарывается носом в его светлые русые волосы. Россиянин инстинктивно прижимается, на что Феликс слегка усмехается и жмет его к себе чуть сильнее.       — Вань, — зовет он его тихо по имени, и Брагинский жмурится вновь, словно в протест тому, что его стремятся потревожить. Лукашевич настойчиво повторяет, а после в шутку слегка кусает партнера в щеку, на что он даже чуть отпихивает поляка от себя, заставляя его засмеяться. Открывает глаза он неохотно, с сонным недовольством косится на Феликса, бухтя что-то по поводу того, что еще слишком рано, чтобы вставать, но поляк перебивает его, заглядывая в бездонные сиреневые глаза и касаясь мягко его носа своим:       — Вано, ты любишь меня? — спрашивает он тихо и замирает, дожидаясь ответа.       — Да, — бурчит Брагинский не задумываясь, желая поскорее вернуться ко сну, снова слегка пихаясь и после этого стремясь вновь спрятаться под одеялом, закрывая глаза, но не успевает он сделать то, как объятия становятся крепче, а возникшую всего на мгновение тишину разрывает несколько хриплый смех:       — Хуй на, надо говорить безумно! — восклицает Лукашевич, стискивая россиянина сильнее, параллельно с тем настойчиво утыкаясь ему в шею и, прежде чем Иван успевает что-то возразить, кусает ее немного грубо, болезненно.       — Ну ты и сволочь, Феликс, — жмурясь, шипит Брагинский, отпихивая возлюбленного подальше сперва резко, а после более лениво. Поляк не протестует, а легкая самодовольная усмешка играет на его губах.       — И я тебя люблю, — шепчет он и мирно прикрывает глаза.