Невозможное

Иван спешно входит в малую залу, не удосужившись даже снять с себя плащ. Нет времени, хотя, вроде бы, он не опоздал. Приготовления к празднику на середине, мебель гордо стоит на мраморном полу, а под самым потолком переливается миллиардами свечных бликов хрустальная люстра. Дорого, но великолепно, истинно царски, даже при условии, что День рождения не у царя, а у более дорогого для России создания. Да, Полынь он загнал до взмыленной шкуры и едва слышных хрипов, но коню не привыкать к таким поездкам. Вся их порода к такому привычна. Но зато его хозяин успел за несколько дней до празденства, известие о котором разлетелось на много миль, став одним из самых интересных уже лишь по этой причине. — Я успел, — бахвальствует Брагинский, широко улыбаясь и всё же скидывая с головы капюшон. Немец на это не оборачивается, более заинтересованный в общении с поварами. Желание устроить маленький праздник провалилось, когда об этом узнал Император и решил, что будет очень хорошо посетить иностранное олицетворение. — Ты опоздал на два часа, — вскользь отвечает Людвиг, плавно разворачиваясь на каблуках, едва его оставляют. — И замарался весь. Посети, для начала, купальни, а потом можешь вновь приходить. Русский на это только качает головой, делая несколько шагов вперёд. — Только посмей. Если испачкаешь мне нансуковую рубашку, то я убью тебя. Вновь полное игнорирование. Манёвр уклонения не работает, и Германия оказывается в чужих руках, ощутимо сжимающих его под рёбрами, пачкая белую ткань застарелой корочкой грязи. Немец на это шипит и злобно пинается, пытаясь вырваться. Он, может, и богат, но за день ему не достанут вторую такую рубашку, а стирать её, тем более здесь, в Российской Империи, он не собирается, тем более кому-то доверить стирку. — Schmutz! Lass mich! — он злобно выдыхает, но Иван на громкий голос реагирует, ослабляя хватку достаточно, чтобы можно было её окончательно прервать. — Я скормлю тебя гончим псам. И заставлю купить мне новую рубашку. И ещё посмотрим, в каком порядке я это собираюсь сделать. — Готов скупить тебе всё персидское, китайское и индийское, — отвечает Россия, ни разу не жалея. Что такое какая-то рубашечка перед объятиями после долгой разлуки? Правильно, совершенно ничто. — Я скучал. — А я — нет, — щурятся в ответ. Возможно, он и правда перестарался, всё же, ценность эта ткань представляет, раз уж стоит золотой рубль за пару локтей. Но не жалко. — Я могу как-то это исправить? — Только смертью. Брагинский на это фыркает, отводит руку во внутренний карман плаща, нащупывая необходимую вещь, после преклоняя колени. Людвиг непонимающе вытягивается назад, чуть наклонив голову и пристально вглядываясь в чужое лицо, особо сильно удерживая взгляд на сияющих довольством и радостью ярких синих омутах. — Я не просто так уезжал настолько далеко. Тем более, не хотел тебя бросать на такой срок, но иначе сюрприз не получился бы, — он достаёт маленькую, обитую бархатом и тончайшими золотыми нитями коробочку, пугая своего немца ещё больше. — И ты знаешь, как сильно я тебя люблю, поэтому... — Иван открывает маленький коробок, являя чужому взору золотое кольцо с такой же золотой ящеркой, обвившей тонкий обруч, замерев с высоко поднятой головой, блестя настоящими изумрудами. — С Днём рождения, Mein Herz. Германия переводит взгляд с украшения на лицо своего русского и обратно, медленно покрываясь румянцем смущения, а после мягко улыбаясь, заставляя Россию так же ласково улыбнуться в ответ. На руке Людвига кольцо выглядит настолько великолепно, что Иван не удерживается, легко, будто бабочка крылом коснулась, целуя белую кожу. Румянец радует его, а всё ехидство пропадает, скрывшись где-то в глубине, утащив туда же и желание чьей-то — пальцем показывать нельзя — смерти. — D-Danke, — едва слышно шепчут, и следующий поцелуй приходится на тонкие губы. Германия на это встаёт на носочки, обнимая Брагинского за шею, едва-едва выдыхая нежный для слуха стон. — Liebe. — Ich liebe dich mehr, — отвечает Россия. — Mehr als alles andere in meinem Leben. Немец тихо смеётся, признавая это как настоящую любовь. Он благодарен Гилберту, что тот взял его тогда на бал, и они познакомились. Немного сумбурно, не очень понятно, но познакомились, а после и полюбили друг друга. Как в хорошей сказке, где всё заканчивается нескончаемым хорошим концом. Иван постоянно пытается показать свою любовь, полностью поглощённый ею он вызывает желание вечно улыбаться. Характер такой, неприкаянный и слишком активный, даже для Страны. Но вот чего точно ожидать было сложно, так того, что Россия на время уедет в далёкие дали, чтобы раздобыть подарок, сделанный настоящими мастерами ювелирного дела. Несвойственно ему долго и далеко уезжать от своего немца, такое происходит только тогда, когда на горизонте вновь появляется Гилберт, утаскивающий младшего брата с собой, в Германию. Обидно, горько и без полного желания со стороны последнего. — Тебе всё равно нужно посетить купальни, ну или вылить на себя духи. Запах конского пота тебе не идёт, наравне с грязью и пылью. — Я знаю. Но ты ведь меня за это простишь? Людвиг выдыхает, делая плавный шаг назад, обращая внимание на подарок. Так много времени ради этого, это... занимательно. И очень приятно, не каждый будет так стараться, чтобы удивить свою пару. — Прощу. По-другому и не получается как-то. Он обижается лишь внешне, внутренне оставаясь совершенно спокойным, потому что на Россию обижаться невозможно. Да, он бывает диким сумасбродом, убегающим от работы и обязанностей ради сердца, но эта щеночья бытность веселит. Лучше всяких «чопорных» европейцев, уж тут Иван прав. Они бы точно не вздумали убегать от отца, едва рядом появляется хрупкая фигура, лишь бы пообщаться хоть чуть-чуть, наплевав на всё и вся, что за пределами воображаемого круга. Да и от материнских указов он бежит на знакомое поле, утягивая своего немца за собой, даже не смотря на угрозу избиения батогами. Что ему какие-то царапки на спине, затягивающиеся меньше, чем за лучину, если тут рядом самый важный для него человек. — До вечера у тебя есть несколько часов для приведения себя в порядок. К нам приедет Император, так что постарайся не ударить в грязь лицом, хорошо? — Обещаю, что всё будет великолепно. — Твой характер говорит об обратном. Брагинский на это улыбается. — Я умею разделять свой характер и нормы приличия. Это мне в голову вбили. Германия на это лишь глаза закатывает, беря чужую ладонь в хватку своих, утягивая в сторону выхода. Послушное следование радует его, придётся потратить немного времени на то, чтобы увести Россию для восстановления почти царской идеальности, никому из них не нужны шепотки, что «а у Брагинского листик в волосах, каков плебей». Императорская свита такова, что не плебея видит только его жена, понимающая многие вещи, в том числе и то, каков Россия на самом деле, и что его эпоха только-только началась. Немного печально, но такова жизнь — Страны тянут свой век на протяжение множества столетий, как бы то странно ни было. Некоторые живут чуть дольше, другие — чуть меньше, это уже не от них зависит, а от того, кто стоит выше. — Тебе понравился мой подарок, так ведь? — Очень мило, но мог просто заказать бисквиты из Франции. — Это я и так сделал. — Ммм... А что ещё ты сделал? — на такую заинтересованно-томную интонацию комок тепла падает из груди в самый низ живота. Людвиг не понимает, как он говорит, да и саму реакцию не видит, и слава Богу, что так есть, потому что иначе пришлось бы увиливать. Для объяснений его немец ещё не готов, так что пусть остаётся в неведении. Нечестно, но по-другому никак. — Заказал ещё пару иностранных десертов, которые ты так любишь. Даже поваров привёз, чтобы они смастерили что-нибудь, что тебе понравится, но о чём я не знаю. — Как интересно. Брагинский на это подтягивает Германию ближе к себе, едва ли не заставляя того упасть, но вовремя ловит, а после и мягко целует прохладный кончик носа, расплываясь в очаровательно-доброй улыбке. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. &&& — Я тоже люблю тебя, — шепчет Людвиг, стягивая подаренное в далёком прошлом кольцо, на котором едва можно различить ящерку и сам обруч за пеленой слёз. Это конец. По крайней мере, для него. — Я так сильно тебя люблю... Он выпускает кольцо из рук, провожая его взглядом до ровной глади Шпрее, которая голодно проглатывает золото, утягивая его на самое дно и укутывая толстым слоем ила. Прошлое более недействительно и не имеет права таковым быть. Их отношения... окончены. Так или иначе. Они не могут быть вместе. Не тогда, не сейчас. Это жестокая констатация факта, но такова жизнь. В настоящем будущем у Людвига только страна. И кровавый флаг с чёрной мельницей зарождённого нацизма.