Сестра жандарма

      Наверное, впервые за все это время Зоя крепко задумалась о своем будущем и будущем семьи. Мысли о том, что Владимир мог быть арестован, пугали девушку. Зое было страшно от того, что она могла остаться без супруга, но больше всего пугала внезапно осознанная перспектива, что ей придется, как свекрови, тянуть на своих плечах и себя, и ребенка. Или соглашаться на развод с каторжником, выходить снова замуж, на этот раз уж точно за того кандидата, которого ей подберут родители, и который будет вправе напоминать своей супруге о том, что он поступил более чем благородно, взяв ее в жены не просто с ребенком, но и с подобной биографией.       — Володя, — однажды решила поговорить с мужем Зоя. — Кажется, я все осознала. Конечно, все эти идеи заманчивы, интересны. Но у нас с тобой уже семья, скоро будут дети. Наверное, нельзя размениваться на множество дел, теперь наша с тобой задача — вырастить ребенка. Или даже не одного ребенка.       Владимир недовольно посмотрел на Зою и произнес:       — Это тебя матушка уговорила так мне сказать.       — Нет, Володя, это я сама так решила. Просто знаешь… Я тут снова полистала твои книги. Взять того же Нечаева. «Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией». Разве мы, Володя, такие? Ты хотел стать дипломатом, я хочу быть твоей верной женой и помогать тебе во всем. У нас будут детки, мы должны их воспитывать. Разве это про нас написано?       — Нет, не про нас, — ответил Владимир.       — Володя, я тебя очень прошу: не надо заниматься глупостями… — сказала Зоя. — Севастьян рассказывал: вычисляют всех, судят, в далекие дали отправляют! Как я без тебя останусь? Что буду делать? А если с тобой ехать — что нас будет ждать впереди? Да и неужели тебе не будет жаль бросить матушку, одну-одинешеньку?       — С тобой точно матушка провела хорошую беседу и убедила со мной переговорить, — грустно ответил Владимир. — И явно пугала перспективой зарабатывать себе на жизнь только самой.       — Володенька, Геллер со мной не говорила ни о чем, — сказала Зоя. — Вернее, говорила. Тогда, когда ты сказал, что она хочет со мной поговорить. И все, больше разговоров не было. Я прочитала твои книги, подумала, пришла к таким выводам.       — Ой, Зоя, — вздохнул Владимир. — Не знаю, что и сказать… Может быть, ты и права.       — Права я, Володя, — ответила девушка. — А так мы окончим университет, поедем куда-нибудь, не знаю, в Швейцарию, еще куда-то, ты будешь служить дипломатом, я буду всегда при тебе. Разве это плохо?       — Хорошо, Зоя, — сказал Владимир.       Со временем Владимир понял, что слова Зои были правдой. Недовольно сидя дома и считая эти просьбы такой же дуростью своей беременной жены, как и недавнее желание стать бомбисткой, Владимир заметил, что через какое-то время жандармерия вышла на след их кружка, в котором уже успели смениться люди и он чуть ли ни полностью обновился. А уже вскоре, в апреле 1881 года, узнав о том, что произошло после гибели Александра II, молодой человек подошел к Зое, которая укладывала спать дочь Сашу, внимательно посмотрел на супругу и сказал:       — А ведь я вполне мог стать шестым… Или седьмым…       — В чем дело? — изумленно спросила Зоя.       — Читай, — вздохнул Владимир.       Зоя взяла в руки газету и увидела небольшую заметку:       «Завтра 3 апреля, в 9 часов будут подвергнуты смертной казни через повешение государственные преступники: дворянка Софья Перовская, сын священника Николай Кибальчич, мещанин Николай Рысаков, крестьяне Андрей Желябов и Тимофей Михайлов. Что касается преступницы мещанки Гельфман, то казнь ее, ввиду ее беременности, по закону отлагается до ее выздоровления».       Не до конца понимая, в чем дело, девушка вопросительно посмотрела на Владимира.       — Газета позавчерашняя, — ответил Владимир. — Как говорится, вечная память…