Ребрендинг

29 июня. День первый

      Надо это прекращать. Надо это прекращать немедленно.       Джессика трясет головой, вдыхает носом до тех пор, пока в легкие вмещается кислород, а потом выдыхает через рот. Здесь хороший воздух — свежий, но не холодный, намекающий своей соленостью на близость моря. Берег, правда, так заполнен туристами, что их приходится друг на друга штабелями складывать, но хоть какое-то море всегда лучше его отсутствия. Технически, в Нью-Йорке выход к воде тоже есть — как-то же она год назад каталась на лодке с европейцем, который не умеет держать в руках бокалы.       Но это технически и только технически. Из Куинса до Манхэттена они с Меган добирались дольше, чем шла тусовка, а ночевали у общего знакомого на диване. Потому что цены на такси, да еще и вечером, да еще и в выходной… Нет, питаться исключительно раменом и быстрорастворимыми кашами из пакетиков ни той, ни другой не хотелось.       В Нью-Йорке был свой шарм. Год назад Джессика сказала, что хотела бы увидеть мир и немного больше, и на её родной город это тоже распространялось. Она любила Бродвей, и у нее даже было шикарное платье в пол, в котором она по Бродвею гуляла с Марком. Блестки, каблуки, разрез до бедра — все как положено. Она любила Статую Свободы. Центральный парк. Эмпайр-Стейт-билдинг. Академию искусств, в которой, кажется, учился диджей на той бесконечно далекой тусовке. Районы, в которые она не сунула бы носа без сопровождения полицейского (да и с полицейским тоже), чайнатауны, дешевые маленькие квартиры, неработающие мусоропроводы и крыс, переросших Сплинтера из Черепашек-Ниндзя, Джессика тоже любила. Не обожала, конечно, и предпочла бы со всем этим не связываться, но глаз на происходящее не закрывала. А честность — это тоже своеобразная форма любви.       В Сагаре шарм был совершенно другой. Здесь не было ощущения, что за тобой по пятам катится бочка с токсичными отходами. Здания были ниже. Стали и выхоленного серого камня было меньше, дерева, местами крошащегося кирпича и открытого пространства — больше. Все цвело. Люди тоже цвели — и фигурально, и буквально. Она заметила уже трех аллергиков на пыльцу, у которых расцвели носы.       Что ей надо было прекращать? Она сказала себе прекратить.       Ах да. Джессика не очень любит эту свою особенность — Марк постоянно занудничал из-за этого на тему «Бей, Беги, Замри». Когда жизнь заряжает ей комбинацию в живот и собирается добить правым хуком, Джессика не бьет в ответ и не убегает. Она впадает в анабиоз — какая, в сущности, разница, кого здесь бьют? Неужели нельзя подумать об этих мелочах потом? Почему бы не вспомнить, как она любит Куинс? Человек Паук, кстати, тоже оттуда. Зачем разбираться с проблемами и реагировать на них? Дайте перезарядиться. Это слишком. Этим мозгам нужно отдохнуть. Это—       Джессика слабо хлопает себя по щекам, оглядывается по сторонам и садится на бордюр, подгибая под себя ногу в черном кеде. Первое: Марк ей изменяет. Не то чтобы Меган не называла его за глаза недостойным её ублюдком. И не то чтобы его поведение не было подозрительным, но женщине, в конце концов, полагается верить в сказку. Джессика и верила, до поры до времени.       Второе: она оказалась в чужой стране без документов и чемодана. Джессика ждет минуту, две, три. Вокруг поют птицы, пара девушек в эйфорическом припадке тоже бросаются друг к другу и исполняют идеальный дуэт, а в нее саму стреляет глазами приятного вида мужчина. Не выгляди она такой аморфной, он даже подошел бы к ней.       За день случилось много херни. Джессика закусывает щеку в любопытном ожидании следующего тычка, но его не следует. И она успокаивается — забавно, что все обычно первым делом отмечают её спокойствие, когда она паникует по поводу и без. Просто паника принимает слегка другие формы и умело маскируется.       Что ей нужно сделать первым делом? Бахнуть пару стопок текилы. Дома бы она так и сделала, потому что дома сейчас вечер. В Сагаре все еще сияет солнце, и пить днем в одиночку — это прямой путь к алкоголизму. С сожалением пропуская текилу, Джессика переходит к следующему шагу.       Выяснить, где здесь американское посольство и ближайшее отделение полиции. Сходить туда, куда ближе. Доехать туда, куда дальше. Переработать всю теорию о межличностных коммуникациях, которой её пичкали в университете и превратить себя в девушку, заслуживающую сочувствия и бесплатной поездки на такси. Решить, где ночевать — с этим сложнее, но Сагар кажется ей… Сумасшедшим, если честно. Достаточно сумасшедшим, чтобы её приютил полный незнакомец. Для местных это, кажется, нормально. Американские инстинкты Джессике говорят, что пускать к себе чужаков — идея настолько же плохая, как добровольно идти в чью-то квартиру и садиться в чью-то машину. Господи, это что за место такое? Здесь никого никогда не сбрасывали в четырех мусорных мешках под мост?       Потом нужно позвонить маме и сказать, что все хорошо, Марк на седьмом небе от счастья, а она сама танцует, смеется и ест персики. У мамы в жизни не лучший период, и если Джесс не может помочь, она решает хотя бы не добавлять ничего сверху.       Джессика включает геолокацию на разряжающемся телефоне, включает мобильный интернет — если не действовать быстро, она останется еще и без связи. Джесс гордится тем, что печатает со скоростью восьми тысяч слов в минуту — сказываются годы попыток сдать рефераты и курсовые вовремя. За две минуты до дедлайна это, технически, все еще вовремя. Но только технически. Джессика вбивает в поисковую строку Гугла «Сагар», и подсказки заставляют её брови взлететь вверх.       сагар принц леонард       сагар леонард гей       сагар леонард скандал       Джессика мысленно радуется либерализму этой страны и уже порывается напечатать «полицейский участок», но заранее чувствует, что эту битву ей не выиграть. Она тяжело вздыхает и хлопает себя по лбу за свое любопытство и абсолютное неумение выстраивать приоритеты. Она может оказаться на улице без всего, но ей жизненно необходимо узнать, почему, как и с кем развлекается принц Леонард. В Нью-Йорке был мэр-гей, но то мэр, а то — наследник престола.       Интересно, какого плана принц? Потому что принц Чарльз — это одно. Принц Гарри — совершенно другое. Джессика не знает, о чьих похождениях ей было бы читать интереснее, прислушивается к себе и решает, что все-таки о дедовских. Так фактурнее.       Статьи кричат на Джессику своими синими заголовками, а маленькие квадратные фотографии показывают безмерно раздраженное молодое лицо. Звезда Сагара на вид оказывается не старше её, и Джессика, прежде чем перейти к статье, долго рассматривает его черты. Ничего знакомого в нем она не находит, но вьющиеся темные волосы, огромные серые глаза и бледность кожи выдают в нем что-то королевское.       Голубую кровь, если так можно выразиться.       Джессика беззвучно смеется своей идиотской шутке и листает вниз. У Леонарда на шее и за ухом красуются засосы, совершенно безвкусно обведенные редакторами в красный кружок. Рядом с ним кто-то совершенно непримечательный. Взгляд Джессики дважды падает на его лицо, но запомнить молодого человека она так и не может.       История вырисовывается совершенно трагичная: принц, если верить таблоидам, устал от постоянного невнимания и нелюбви и ушел в загул. На правду не смахивает даже отдаленно, и Джессика с потолка может назвать как минимум две причины. Первая — у наследника престола скорее случится нервный срыв и приступ паранойи от того, что за ним круглые сутки следят. Вторая — в большей степени домыслы Джессики: принц Леонард, герцог Ланширский, просто не кажется ей человеком, который так подставится. Глаза слишком умные.       Почти перед самым её носом появляется слабо сжатый кулак, и Джессика инстинктивно откидывает голову назад. Обладатель кулака смеется, рассыпается в извинениях и разжимает загорелую ладонь. Там обнаруживается горстка леденцов, завернутых в прозрачные пластиковые фантики, и пачка фруктовой жвачки. С одной стороны, Джесс нравится такой основательный подход. С другой — в Нью-Йорке она бы конфеты не ото всех своих знакомых взяла.       Она снизу вверх смотрит на мужчину в черной футболке, потом на свой экран, прощально мигающий ей, и понимает, что единственный способ ей выжить в Сагаре — это общаться, общаться и еще раз общаться. Джесс вежливо улыбается и хлопает по бордюру рядом с собой, нервно постукивая пальцами по телефону. Мужчина немедленно возвращает ей улыбку в двойном объеме, садится рядом и, уперевшись локтями в колени, начинает делать руками какие-то фигуры.       Джессика моргает и узнает американский язык жестов.       — Я не... Молодой человек, — смеется она. — Я загруженная, а не глухонемая.       Молодой человек взрывается смехом, прячет лицо в ладонях, и Джесс приходит к выводу, что он ей нравится.       — Извини. Бога ради, извини.       — Ничего! — Джессика пытается представить, как её акцент звучит для иностранного уха. Получается плохо: она, как и все жители Куинса, уверена в том, что у нее идеальный английский. Но она все-таки себя пересиливает и стереотипно тянет слова, округляя гласные до «о», где может.       Как называется испанский стыд за саму себя? Просто стыд, наверное.       — Здесь… Очень-очень красиво.       «О». Она пытается искать буквы «о», но слово «очаровательно» приходит ей на ум только после этой деревянной фразы.       — По тебе видно, что ты не местная. Америка? — спрашивает мужчина. Джесс кажется, что он из тех неземных созданий, которые трехдневную щетину серьезно отращивают за три дня, а не возятся с ней неделю. Как Марк, например — кстати, выкуси, Марк. Даже у этого незнакомца борода лучше твоей.       — Нью-Йорк, — кивает она.       — Столица, — с уважением хмыкает неземное щетинистое создание. Джессика намеренно не поправляет его и не лезет в лицо с занудными «Вообще-то, столица — это Вашингтон».       Да, Нью-Йорк это огромный кусок мусора и дыма. Да, здесь слишком много крыс, чтобы это хотя бы отдаленно напоминало дружелюбное соседство. Да. Да. Да! И тем не менее, это в глазах половины Европы столица Соединенных Штатов. Фрэнк Синатра поет «Нью-Йорк, Нью-Йорк!», а не «Вашингтон, Вашингтон!»       И пока это так, Джессика имеет полное право не спорить, когда Нью-Йорк называют столицей.       Неземное создание может разговорить даже мертвеца. Оказывается, что его зовут Адам Хьюз, а Джессику зовут Джессика, и её имя очень ей идет. Потом оказывается, что она словила джек-пот — у Адама есть знакомые в Сагарской полиции, и если они напишут сейчас заявление, её документы вернут если не сегодня вечером, то завтра к утру точно. Или нет, послезавтра — завтра воскресенье, и почти ничего не работает. Джессика волей-неволей вспоминает свои круглосуточные подработки в Волмарте. Ей тогда из зарплаты вычитали энергетики, которые она хлебала, чтобы эффективнее пробивать людям их чипсы, пиво и макароны с сыром. А здесь у людей выходной, и они действительно отдыхают.       Джессика заводит разговор об изменяющих парнях, жует конфеты и целиком и полностью уверяется в том, что в них нет рогипнола. Адам внушает доверие.       — Это просто подарок какой-то. Знаешь, — она протягивает ему свой телефон, и это все настолько неловко, что у нее под кожей будто жуки ползают. — С документами разобрались, но мне нужно перебиться эти два дня где-нибудь.       — Я как раз...       — Давай ты возьмешь в залог телефон, я скажу тебе номер и понадеюсь на то, что мы оба добрые честные люди. И если я могу — короче, не знаю. Это так неловко. Одолжи мне двадцатку на хостел, пожалуйста.       Адам смотрит на нее, как на прокаженную, а потом с неуверенностью берет в ладонь телефон.       — Я никогда не отказываюсь от номера симпатичной девушки, — он переворачивает телефон экраном вниз и усмехается, разглядывая силиконовый чехол в красных сердечках. — Но я тебе дам совет.       — В счет той двадцатки?       — В счет двадцатки.       — Тогда давай, — кивает Джессика. Адам небольно ударяет её по лбу мягкой частью чехла, и у неё даже возмутиться не получается.       — Какие в задницу хостелы? Садись нога на ногу, руки в боки и говори: Адам Хьюз.       — Адам Хьюз.       — Вези меня в королевский дворец.       Джессика мягко смеется и закатывает глаза.       — Это еще зачем?       — Затем, что я везу тебя в королевский дворец.       Технически, это можно принять за добрую шутку и попытку поднять ей самооценку. Но что-то в предвкушающем выражении лица Адама ей подсказывает, что только и только технически.