Ребрендинг

29 июня. День первый

      Ассоциации с бронированными черными машинами у Джессики самые неприятные. Но к Адаму она все равно садится, жалея, что у нее нет возможности сфотографировать номера и отправить это Меган. В машине пахнет елочкой, но самой картонки Джесс не замечает: на кристально чистом зеркале заднего вида ничего не висит.       Когда Джессика пристегивается, её взгляд падает вниз, на коврик — туда, куда её кеды не дотягиваются. Она вытягивает ногу (отсиженное колено щелкает, и Адам улыбается), зацепляет неопознанный предмет носком и выкатывает бутылку из-под пива. Марку Джесс опознать не может, но судя по тому, что этикетка из плотной бумаги, а дизайн совсем уж хипстерский, это явно местное производство. И крафтовое пиво.       — Твои полицейские друзья знают, что ты водишь в нетрезвом виде?       По правде говоря, одна бутылка для комплекции Адама — это все равно что хлеба кусок съесть. Но Джессике хочется иметь моральное превосходство. Как она и ожидает, Адам не смущается, вдавливает педаль газа в пол и профессионально, без излишней осторожности, заворачивает на трассу. Джессика себе клянется, что если он скажет что-то в духе «А во мне сейчас всего литр пива!», то она взорвется. К счастью для её физической оболочки, Адам молчит и думает о чем-то своем. В конце концов, он её спаситель, а не клоун по вызову.       — Как так получилось, что дворец так далеко от главной площади? — спрашивает Джессика, рассматривая кофейни, ресторанчики и планетарии. Адам непонимающе хмурится, а потом барабанит пальцами по рулю.       — Так я тебя не с главной площади забрал, это просто сквер. У «Звезды Сагара» звездочки… Две, наверное, или три. На центр Хезура с таким не претендуют.       Джессика с такой страстью и яростью расписывала все грехи Марка, пока они сидели на бордюре, что напрочь забыла все, о чем говорила. Но, вероятно, «Звезду» тоже упомянула — и сейчас Адам по ассоциации с ней вроде как ругается и на Петерсона. Это греет душу.       — Для коньяка хорошо, для отеля — не очень, — вполголоса говорит Джессика.       — Что?       — Две-три звездочки. Мой отец так говорил.       Адам еще раз называет её боевой подругой и тянется потрепать по волосам. Такое ощущение, что они знакомы не полчаса, а полгода — тем не менее, от необходимости следить за дорогой эта душевность их не спасает. Они чуть не врезаются в литой чугунный фонарь, и душещипательный момент смазывается. Адам, отдавая дань уважения своим друзьям из полиции, паркуется по-человечески, а Джессика из окна осматривает пейзажи.       Да. Сквер был, конечно, симпатичным, но с этой площадью не сравнится. Одни фонтаны чего стоят! Джессика со своего скромного угла насчитывает как минимум пять. На ближайшем она разглядывает тонкой работы лепнину, а остальные остаются секретом из-за её близорукости.       Сагар определенно мог бы возглавить какой-нибудь топ европейских стран, наиболее комфортных для жизни. Джесс даже знает девушку, готовую взяться за статью в студенческую газету — она, правда, все больше про какую-то чертовщину в журнал пишет, но в счет старой дружбы не откажет. К тому моменту, как из её глаз пропадает мечтательное выражение, Адам заканчивает свой короткий, но страстный монолог. Джесс начисто прослушивает.       — …А потом я вернусь и подхвачу тебя.       Адам вытаскивает из кармана джинс бумажник, отсчитывает несколько крупных купюр и выравнивает стопочку, постучав ей по коробке передач. Джессика смотрит на Хьюза как на врага народа, и он пускается в объяснения: да двести сагарских долларов — это ерунда по курсу США, да это ей на мороженое и сахарную вату, и если уж ей так совестно, всегда можно купить Адаму пива. Тогда они будут в расчете. Джессика неуверенно принимает деньги, сгибает пачку пополам и запихивает бумажки в задний карман джинс. Адам ехидно замечает, что оттуда деньги чаще всего и крадут, Джесс предлагает взять их в зубы и для пущей уверенности белую пену изо рта пустить. Они оба фыркают, и что-то в поведении Адама меняется: это вряд ли даже ему самому заметно, но Джесс чувствует к себе чуть меньше официозной учтивости и чуть больше искренности.       — Где мне ходить, чтобы не потеряться?       — Я везде тебя найду, — отмахивается Адам. — Но с площади не уходи. Оставь тут чемодан, зачем тебе с ним…       Джессика припоминает точно такой же сюжет в «Настоящих аферистах», которых она смотрит запоем, чтобы не писать диплом, и крепче вцепляется в ручку своей дорожной сумки. Адам не спорит, только тяжело вздыхает и вылезает из машины.       Кажется, машина у Адама с шумоизоляцией. Другого объяснения тому, что звуки улицы затапливают её в ту же секунду, как она открывает дверцу, Джессика не находит. Вопреки тому, что американские фильмы показывают Европу исключительно в синем фильтре, здесь все светится золотом изнутри. Адам успевает куда-то исчезнуть, и когда она оборачивается, его уже не видно. Здесь столько людей, что Джессика ради интереса запоминает всех, кто попадается в поле зрения, закрывает на секунду глаза — и потом не может найти ни одного своего подопытного.       Она лавирует между улыбающимися и смеющимися до слез из голубых и зеленых глаз взрослыми, старается не наступать на визжащих детей, чьи макушки ей по пояс, и чувствует себя… Пока не до конца вписавшейся в это веселье. Не адаптировавшейся, но точно не лишней. Чьи-то руки водружают ей на голову венок из сине-лиловых цветов, в названии которых Джессика не уверена. Когда она оборачивается, на нее налетает парочка подростков, и она оставляет надежду найти владельца венка.       Что примечательно, никто не пытается украсть у нее двести сагарских долларов, хотя такая возможность есть у всех и каждого. Джессика знакомится с десятком человек, но ни у кого не берет номер. Они быстро сходятся, пять минут говорят друг другу удивительно глубокие вещи о любви и поэзии, а потом так же резко расходятся. Одна женщина в годах делится с Джессикой бесценным секретом о дрожжевом тесте. Джесс уверена, что все эти лица узнает, если увидит еще раз в толпе. Возможно, поэтому люди так понимающе здесь друг другу улыбаются: они все старые карнавальные знакомые.       По заветам Адама Джессика покупает себе мороженое и сахарную вату и с королевским величием двигается к единственной свободной лавочке: в одной руке — пеканово-шоколадная держава, в другой — пушистый синий сахарный скипетр. Двухсот долларов хватило бы на двадцать таких наборов, и она мысленно делает себе напоминалку: купить Адаму пива на сдачу. Деньгами ни за что не возьмет, это они уже прошли.       Желание идти дальше и видеть больше заводит её, против собственных инстинктов, в лабиринт переулков, мелких магазинчиков и лавок. Это все еще центр города, поэтому витрины здесь, хотя и теснят друг друга, выглядят причесанными и аккуратными. Что-то Джессику беспокоит: что-то неправильно. Она оглядывает кофейни, чайные, книжные магазины и понимает, что нигде нет неоновых трубок. Вывески подсвечиваются маленькими желтыми и оранжевыми лампочками, и от отсутствия ярких кислотных цветов кажется, что весь город нарисовали в книжке масляными красками лет восемьдесят назад.       Или, возможно, «не так» — это подозрительный индивид в серой худи, серых джинсах и черных кедах. В Нью-Йорке она бы сразу посмотрела на толщину ноги человека, поискала глазами его зрачки и убралась оттуда подобру-поздорову, но в Хезуре среди дня никто употреблять не станет. К тому же, профиль ей кажется смутно знакомым. Человек компании явно не рад, так что он отворачивается, затягивает капюшон и спешно шагает к двери кофейни.       У входа он замирает. Видимо, ему в голову приходит то же, что и Джессике: десять гипотетических любителей кофе — это в десять раз больше проблем, чем одна безоружная девушка. Подозрительный индивид скрещивает руки на груди, прислоняется спиной к кирпичной стене и страдальчески смотрит поверх головы Джессики. Она узнает выползшую из-под капюшона кудрявую прядь, серые глаза и греческий нос. Впрочем, в характеристике носов она не сильна — остается надеяться, что сами греки позволяли себе иметь разные носы.       Это принц. Каковы шансы? С другой стороны, каковы шансы того, что она прилетит сюда бесплатно, наткнется на человека из окружения принца, потеряет деньги, документы, жениха? Если рассматривать это безумство на фоне всех остальных, ему вполне можно поверить. Оно хорошо сюда вписывается.       — Ваше Высочество.       Она не уверена, чем нужно продолжить и нужно ли было начинать. Игнорировать монаршую особу вроде как не положено, но что ему, книксен сделать в темном переулке? Кольцо поцеловать? Джессика смущается, трет ладонью шею и опускает глаза.       — У нас одинаковые кеды, — с удивлением замечает она.       Его Высочество молчит и смотрит на неё сверху вниз. Будь на ней каблуки, он бы такое не провернул. Крылья красивого греческого носа едва заметно вздуваются, кончик — морщится, и Джессика читает явное отвращение к своей персоне. Ничего, классовые различия — они такие.       — Вы из Америки?       Джессика кивает.       — Акцент.       — Нет, — флегматично отвечает Леонард. — Манеры.       Джессика сжимает свое мороженое так сильно, что вафля начинает хрустеть в кулаке. Все американцы, по его мнению, необразованные? «По крайней мере, у нас», хочет начать она, и осекается. В штатах все те же проблемы, что и в Европе, плюс горка своих. Его Высочество разговор не поддерживает и косится на черный выход кофейни.       — Я знаю Адама Хьюза, — непонятно зачем сообщает Джессика. Она забрасывает удочку наудачу: Адам говорил про влиятельного друга. Но влиятельных людей в королевстве много, и вряд ли Его Высочеству эта фамилия вообще что-нибудь говорит.       Леонард в первый раз за весь разговор смотрит ей в глаза, а потом — о чудо! — на его лице появляется какая-то эмоция, кроме отвращения и приклеенной мертвой улыбки. Он закатывает глаза и едва заметно высовывает кончик языка.       — Я тоже знаю Адама Хьюза. Искренне вам сочувствую...       Обычно такая пауза указывает на то, что собеседник не знает вашего имени и ждет, пока вы его озвучите. Джессика наивно открывает рот, надеясь представиться, и Леонард заканчивает предложение.       — ...Мисс Американа.       Вот как. Значит, даже иллюзии диалога на равных ей не дадут — конечно, зачем ему знать её имя. «Эй», «Как тебя» и «Поди сюда» приветствуют в свои уязвленные ряды «Мисс Американу». Джессика не сдается, хотя костяшки левой руки белеют, а кончики пальцев увязают в липком сладком мороженом.       — Его влиятельный друг — это вы? Он вас искал, если так.       Леонард некоторое время молчит, а потом просит рассказать поподробнее. Джессика без лишних деталей пересказывает обстоятельства своего появления в Сагаре, встречу с Адамом, и её все больше смущает то, что Леонард все время молчит. Во-первых, это нервирует. Во-вторых, чутье говорит ей, что она выдает не в те руки слишком много информации.       — Я — друг. И я достаточно влиятельный, — пожимая плечами, отвечает Леонард. — Чисто у него в машине?       — Не очень, — признается Джессика, и только потом понимает, что принц, возможно, намекал на бутылки и алкоголизм. А возможно и нет — как же с ними, блять, сложно. — Вы его ждете?       — Нет. Я жду перерыва, чтобы купить себе кофе.       — На вынос?       — Да. И ещё в зернах.       Это самая подозрительная херня, которую Джессика слышала в своей жизни, и она ни слову не верит. В королевском дворце нет кофе? Даже если так, даже если огромные мешки с ним вдруг закончились, почему бы не послать кого-нибудь из слуг? Или, если все так заняты предстоящим торжеством, что не могут обратить внимания на кронпринца (как убедительно!), почему бы не заказать доставку? Хорошо. Хорошо, примем на веру, что Его Высочеству нужен кофе. Где два лимузина с охраной? Где телохранители? Почему хотя бы пистолет под худи не вырисовывается?       — Хотите сказать, что вам гордость не позволяет после всего... — Джесс неопределенно водит руками в воздухе, изображая пантомимой словосочетание "Гейский скандал", — просить чего-то, и вы на велосипеде из дворца сюда прикатили?       — Пешком дошел. Но в остальном верно.       Вот черт. Согласиться всегда проще, чем опровергнуть, даже если речь о такой идиотской версии. Ему даже оправдание придумывать не пришлось! Ей кажется, что до Леонарда доходит, что она ему не верит. Его улыбка вдруг без особых на то причин становится расслабленной и доброжелательной, осанка — не такой зажатой, и он с дикой фамильярностью отщипывает кусок от её облака сладкой ваты.       Эта резкая смена настроения пугает её больше, чем изначальная недоброжелательность.       — Знаете, о чем я думаю? — спрашивает Леонард.       Его губы складываются в трубочку, нижняя челюсть слегка двигается, и Джессика понимает, что монаршая особа языком выковыривает залипшую в коренных зубах сладкую вату. Почему-то это у нее вызывает такой диссонанс, что она хихикает.       Нет, она не знает, о чем думает Леонард. Но ей остро кажется, что её собственные мысли уже давно просканированы и пропущены через ксерокс.       — Я думаю, что всю эту сладость нужно запить. Давайте зайдем.       Джессика вопросительно кивает на подтаявшее мороженое и табличку на двери: белый листок с почти комичной точностью изображает, с чем в кофейню нельзя. С собаками, на роликах, с мороженым и с сигаретами. Леонард издевательски достает из кармана пачку и небрежно подбрасывает её на ладони.       — Для меня могут сделать исключение. Но если вы не любите нарушать правила, Бог с вами. Ешьте только быстрее.       Джессика за рекордные двадцать секунд расправляется со сладкой ватой. От такого количества сахара, употребленного за раз, у нее начинают ныть зубы. На виски неприятно что-то давит изнутри. Леонард поднимается на крыльцо, тянет на себя стеклянную дверь, и интуиция Джессики кричит ей, чтобы она хоть на своих двоих неслась обратно на площадь, потом на окраину Хезура, в аэропорт и ближайшим рейсом летела домой.       Когда она садилась в машину к Адаму, говорила обычная подозрительность. Сейчас ей физически тяжело находиться в одном помещении с Его Королевским Высочеством, и она не может взять в голову, почему. Сначала он реагировал, как среагировал бы любой привилегированный сноб, оказавшийся на его месте. Потом Джессика его разговорила. Может быть, ему понравились её кеды. Может быть, его дружба с Адамом, построенная на взаимных подколах, тоже сыграла свою роль — мало ли, какой на самом деле этот кронпринц Леонард. Возможно, для своих он оптимистичный и добросердечный человек с хорошим чувством юмора.       В это, правда, верится ещё меньше, чем в то, что он просто так пришел выпить сюда кофе.       Почему она так нервничает? В его поведении, если смотреть на это логически, нет ничего непонятного. Ничего подозрительного. Высокомерие? Обосновано. Последовавшая за ним легкая заинтересованность? Тоже. И, как вишенка на торте, приглашение, брошенное из вежливости.       Но своей интуиции Джессика верит больше. Когда она наступает на ступеньки, ей кажется, что так себя чувствовали королевы, которых вели на эшафот.       Внутри палачей и гильотин нет. Здесь темнее, чем на улице, и гораздо тише. Из колонок с мощным басом на минимальной громкости играет инди-рок. Парень-бариста протирает белой тряпкой металлическую кружку, в которой обычно паром взбивают молочную пену. Пахнет кофе и круассанами, в углах стоят шкафы с книгами. Бери кофе, булочку, «Великого Гэтсби» в мягкой бумажной обложке, садись в мягкое кресло и забывайся на сто тысяч лет.       Леонард в кофейне смотрится на удивление органично: дело, наверное, в том, что на нем нет парадного мундира. Джессика уверена, что заказать он ничего за такое короткое время не успел. Тем не менее, он не стоит у бара, а сидит за столиком, причем уже с книжкой. Джессика выкидывает мороженое в мусорное ведро у входа и идет мыть руки.       Её отражение в зеркале над раковиной выглядит на троечку. Тени под глазами выдают беспокойный сон в кресле самолета, бегающий взгляд выдает тревожность. Она выдергивает из диспенсера бумажное полотенце, вытирает им руки и на секунду хочет скомкать бумажек пять, сунуть их себе в рот и заорать изо всех сил.       На ватных ногах она возвращается в зал, подходит к Леонарду и слегка наклоняет голову, чтобы посмотреть, что он читает. Принц лучезарно ей улыбается, захлопывает книгу и двигает её по столу в сторону девушки.       Несколько пьес Шекспира. "Король Лир", "Ромео и Джульетта", "Макбет". Джессика уверена, что любимая часть принца Леонарда та, где леди Макбет разговаривает с мужем и говорит, что без сожаления раздробила бы на куски череп собственному младенцу, если бы это привело её к своей цели.       — Любите Шекспира? — вежливо спрашивает она. В кофейне, кроме них, всего пара человек. Темноволосый мужчина аристократичного вида поднимается со своего места, проходит мимо них и заказывает себе латте с ореховым сиропом. Он говорит будто бы негромко, но Джессика все слышит.       — Обожаю, — с готовностью отвечает Леонард. — Особенно, — Джессика замирает, надеясь по любимой книге составить психологический портрет, — "Сон в летнюю ночь".       Хм. Какой-то слишком безобидный выбор. Она спрашивает, не обманывает ли Леонард. Может и обманывает, но очень уж искусно: когда он говорит про лесных духов и детей-подменышей, фей и эльфов, у него, как у истинного зануды, горят глаза. И он улыбается, как человек, который слишком долго ни с кем не имел возможности обсудить свою любимую книгу.       Это же… Очаровательно. Джессика ничего не понимает. Ей очень хочется влюбиться в Леонарда с первого взгляда, но что-то её останавливает, подкидывая вместо этого чувство страха и тошноты. Может, она просто устала? Ваты переела? Она ведь не завтракала, а кусок сахара в пять вечера — не совсем типичный для нее рацион.       — Знаете, — Леонард негромко хмыкает и запускает ладонь в свои кудри. Смотрит он куда-то в сторону мужчины с ореховым латте, на книжный шкаф, на круглые плафоны… Только не на Джессику. — Я растерялся и не спросил, как вас зовут, и мне все это время было неловко. И с каждой минутой хуже и хуже, поэтому —       — Джессика, — осипшим от нервов голосом отзывается девушка. — В Куинсе сейчас холодно, простыла.       Это наглая ложь. Во всем Нью-Йорке сейчас такая жара и засуха, что хоть льдом обкладывайся.       Леонард ей сочувствует, отвешивает комплимент имени и спрашивает, какой она любит кофе. Джессика порывается сказать, что американо, но в таких обстоятельствах это похоже на идиотский каламбур, поэтому она говорит, что черный с молоком и льдом.       Принц кивает, стучит ладонями по столешнице и поднимается на ноги. Бариста мгновенно бросает тряпку на столешницу из черного дерева, вытягивается по струнке и отдает Леонарду честь. Видно, что ему это льстит.       — Вольно, солдат. Кофе со льдом и молоком, средний латте с лавандовым и, — он оборачивается на Джессику, одними губами спрашивает: «Сэндвичи?», и ей ничего не остается, кроме как ответить таким же образом «Индейка». – И сэндвичи с индейкой.       Мужчина аристократического вида оставляет свой кофе недопитым, и Джессика провожает его взглядом. Ни на неё, ни на Леонарда он даже взгляда не бросил, но ей все равно тревожно. И теперь она точно уверена, что это не интуиция, а обычная паранойя.       Они с Леонардом едят сэндвичи и пьют кофе. Разговор идет не так плавно, как с Адамом — Леонард то взахлеб рассказывает о прочитанном, увиденном и пережитом, то спускается с небес на землю и неловко замолкает. Джессика до сих пор пытается отвязаться от паранойи, потому что буквально за полчаса Леонард ей дает больше информации, чем Марк за год.       Он притягательный, начитанный, забавный и неловкий. Это делает его в глазах Джессики абсолютно безобидным: даже Адама с его медвежьими лапами стоит больше опасаться. Леонард выглядит очень хрупким, и Джессике кажется, что он больше упирает на скорость и выносливость. Возможно, он хороший танцор или фехтовальщик.       В конце концов девушка позволяет себе расслабиться и обещает при малейшей опасности нацепить броню обратно. Про свои алкогольные путешествия она умалчивает, ни разу не матерится, а голос, по сравнению с беседами с Адамом, поднимается ровно на октаву. Это не дружеские разговоры. Ей хочется ему нравиться — и, судя по тому, как Леонард неосознанно подается вперед, у неё получается.       — Джессика, — Леонард едва заметно краснеет, и его прозрачная кожа будто подсвечивается изнутри. На его скулах обозначается по бледно-розовому пятну, будто кто-то едва набрал на кисть красной краски, окунул кисточку в воду и растянул каплю по акварельной бумаге. Рядом с румяным пятном она находит голубую венку, идущую под глаз, и две крошечных веснушки.       — Джессика?       Джессика вдруг осознает, что у нее очень мелодичное имя. Она краснеет в ответ, и это, уж будь уверен, типичный американский румянец. У нее горят уши, горит лоб, щеки, подбородок и шея. Она уязвленно отворачивается в сторону бариста, который, разумеется, не подслушивает и тут же бросается усерднее протирать тряпкой блюдца и ложки. Джессика в поисках хоть какого-то облегчения прикладывает к шее ледяной стакан с кофе.       — Я здесь.       — Хорошо, — смеется он. Почему, еще раз, она недавно хотела усесться верхом на самолет и улететь от Леонарда первым рейсом? Скорее всего, серьезно была просто голодная. Истерики Джессики всегда успокаиваются, если её как следует накормить. — Адам вам говорил про карнавал невест?       — Нет. Только про солнцестояние мельком.       Леонард пускается в объяснения, что-то упоминает про путаные сагарские традиции, и Джессика опять умудряется все прослушать. В случае с Адамом она смотрела в окно, сейчас — на руки Леонарда. Пальцы тонкие, а на костяшках темные пятна. То есть, либо он очень давно с кем-то подрался, либо отжимается на кулаках.       Проблема заключается в том, что Леонард сейчас ждет ответа, а Джессика понятия не имеет, о чем он спрашивал.       — Да? — пока она размышляет, как бы выудить у Леонарда побольше информации, он хватает её за руку, подносит пальцы к губам и оставляет на них очень вежливый сухой поцелуй.       — Вы очень выручите меня, мисс Американа, — ему явно нравится эта кличка, и Джессика тоже понемногу начинает к ней привыкать. — И я почту за честь с вами танцевать.       — Да ладно, — смущенно давит она. По крайней мере, наводящих вопросов не пришлось задавать. Джессике почти кажется, что Леонард опять понял, что она зависла, и очень по-джентльменски её спас. — В смысле, мое почтение. Для меня больше честь.       — Я прошу простить мою бестактность—       Джессику так и подмывает перебить и сказать, что на первый раз она, так и быть, простит, но больше никаких отступлений от этикета.       — Мне нужно знать размер вашей, — ну ничего себе, бестактность! — ноги.       Ладно. Нога — это еще куда ни шло. Джессика понимает, что её хотят экипировать по полной, просит у Леонарда телефон и гуглит размерную сетку одежды. Понять европейскую шкалу примерно так же сложно, как китайского дипломата, и некоторое время они вдвоем, нахмурившись, смотрят в экран. Для удобства Джессике приходится пересесть со своего кресла на узкий диван, и они оказываются почти прижаты друг к другу. Леонард спрашивает её про любимый цвет, предпочитаемые фасоны, и Джессика впервые понимает, в какой он заднице.       Его выдает то, что он слишком сильно старается для незнакомой девушки. И если у Адама это в крови, то Леонард, если судить по первому их разговору, человек совершенно иной породы.       — Ваша репутация, — начинает она. — Все совсем…       — Да. Все совсем, — без удовольствия обрывает её Леонард. Джессика кивает сама себе: да, они оба интеллигентные люди, которым есть о чем поговорить, но это её путешествие на бал — это не любовь с первого взгляда. Это попытка докричаться хоть до какого-то корабля, чтобы тонущему сбросили спасательный круг. С другой стороны, если на карнавале невест у Леонарда будет, в кавычках, невеста, есть хоть какой-то шанс на то, что все исправится.       Они сходятся на том, что Джессику поселят в гостевом крыле дворца, и в течение получаса туда же доставят коробку с туфлями и платьем.       — Знаете, — начинает девушка. Леонард поднимает на нее точно такой же неприязненный взгляд, как в первую минуту знакомства. Видимо, ожидает расспросов про скандал. — У меня есть свои хорошие туфли. Разношенные. Я готова помогать короне, но не за счет мозолей.       Деликатных тем Джессика больше не затрагивает, и Леонард постепенно расслабляется.       — Мне кажется, Адам вас уже потерял.       — Давайте ему позвоним.       — Нет, — резко отвечает Леонард, и Джессика в капитулирующем жесте поднимает ладони вверх. — Думаю, он уже на площади. Езжайте во дворец, встретимся позже. По правде говоря, я не сомневаюсь, что Адам вас уже пригласил, и мне... неловко.       — Да, — кивает Джессика. — Все всегда очень неловко.       — Да.       Леонард барабанит пальцами по столешнице, закусывает щеку, а потом, будто очнувшись, смотрит Джессике в глаза. Кажется, он удивлен тем, что она еще здесь.       — До свидания?       — До свидания, мисс Американа.       Джессика подхватывает свою дорожную сумку в одну руку, недопитый кофе — в другую, и спешно выходит на улицу. Стоит ей высунуть нос из переулка на площадь, перед ней материализуется Адам.       — Я пила кофе, — объясняется Джессика. — Долго ищешь?       — Минуты две. Поехали давай, поехали, у нас дел невпроворот, — бормочет он, мягко подталкивая Джессику в спину. — Где мороженое? Где сладкая вата? Тридцать секунд у нас есть, давай куплю.       — Нет! — в отчаянии восклицает она.