Ребрендинг

6 июля. День восьмой

      Сто тысяч поцелуев с бывшими, на вечеринках, на вечеринках с бывшими — не спрашивайте, у всех в жизни бывают взлеты и падения — делают из Джессики первоклассного эксперта. По тому, пользуется ли человек гигиеничкой, она может набросать психологический скетч. По вкусу помады — написать психологический портрет. Процеловавшись минут десять-пятнадцать, она готова отправлять полное досье на человека анонимным сообщением в ФБР.       У Леонарда, например, губы невротика. Если и был шанс на то, что они останутся мягкими и гладкими, то Леонард убил этот шанс собственноручно и, для верности, несколько раз подряд. Он курит. Он не следит за зубами, когда стопорится посередине ответа на чье-то письмо. Он никак не защищает лицо от ветра — и действительно, зачем? Мать-природа не обделила Сагар горными массивами, и от циклонов они всегда спасут. Все остальные ветры внимания Леонарда не удостаиваются.       Как итог, у него обветренные искусанные губы, на которых живого места не найдешь. И Леонард вечно ими царапается. Сдержанно и церемонно на сцене в театре, пополам просяще и мстительно — четвертого июля, когда Джессике приходится нацепить на себя дождевик и уползти, проклиная свои дрожащие коленки, к Ричарду.       Джессика наклоняется ближе и на секунду замирает. Светлые пряди лезут Леонарду в лицо и мягко щекочут кожу — со всеми этими кондиционерами, пшикалками и шампунями для окрашенных волос они просто не могут быть жесткими. Леонард жмурится, расползается в заебанной, до предела заебанной всем этим днём улыбке, и морщит нос.       Сейчас он умудряется царапаться нежно: чем жестче у Леонарда губы, тем медленнее и аккуратнее он двигается. Когда Джессика, коротко вдохнув и задержав в легких воздух, все-таки целует его, она будто касается губами наждачки.       Самой деликатной, осторожной и внимательной к её чувствам наждачки.       Голова Леонарда лежит у неё на коленях, и из его положения очень тяжело кому-то что-то навязать. Джессика сама скользит рукой по его шее — подушечки пальцев касаются кожи за ухом, легким, едва ощутимым движением проходятся по кадыку и сжимают рубашку рядом с ключицей. Ткань достаточно тонкая, чтобы чувствовать, как мелко и быстро стучит чужое сердце, и достаточно плотная, чтобы не нервировать Джессику. Ей смутно кажется, что пальцы-рубашка-грудь — кожа-хлопок-кожа — это не так опасно, как прямой контакт.       Ей не хочется думать, чем опасно и почему.       Две вещи: с Леонардом не всегда правильно, но всегда хорошо. Он умеет вести, прекрасно об этом знает и поэтому не имеет ничего против того, чтобы иногда побыть ведомым. Он вытягивает шею, чтобы Джессика ещё раз пробежалась по ней пальцами, закрывает глаза и подставляется под губы и пальцы.       Джессика целует, целует и целует его, и на какое-то время она может сказать себе, что все хорошо. И при этом не соврать.       Может, она слишком жестко дергает ткань рубашки, может, не замечает и щипается, может... Неважно. Важно, что с очередным теплым, взбудораженным, но все равно немножко ленивым выдохом он кладет на её жесткую ладонь, будто примерзшую к рубашке, свою руку. Он без лишней суеты разжимает пальцы, и Джессика почему-то вспоминает свои школьные годы. Розовые волосы, чирлидерство, пирамиды из шести девчонок и прочая акробатика. Мелкие травмы, разогревающие гели и единственный работающий совет — если пробьет судорогой икроножную мышцу, сжимай зубы, терпи и тяни стопу на себя.       Сейчас Джессике, если бы у неё от напряжения свело кисть, не пришлось бы справляться самой. Но все вообще обходится без травм, потому что Леонард заранее решает проблему. Мягко, ненавязчиво, будто ничего и не было.       Леонард-Леонард-Леонард. Леонард — это сто тысяч деталей и странным образом сочетающихся идей, но сейчас главное, что Леонард — это не Марк.       ...Джессика не знает, зачем ей надо было об этом думать.       Но она в любом случае думает, и её "хорошо" обрывается резко и неприятно. Как будто пластинку, не дослушав песню, сняли с проигрывателя, а потом вмазали этой пластинкой Джессике по лицу. Все было хорошо, а теперь все отвратительно. Потому что сердце бьется не возбужденно, а тревожно и как-то затравленно, рука лежит на груди Леонарда, как чужая, и когда Джессика перестанет чувствовать свои губы — это вопрос времени.       Она хотела с ним целоваться? Да. Сейчас хочет? Джессика лихорадочно копается в своей голове, и ей приходится признать, что да. Стащила бы она с него рубашку? Прижалась бы ближе, вжикнула бы молнией на платье, задумалась бы на пару секунд про резинки или таблетки?       Да.       С Леонардом хорошо, спокойно, он красив как бог, и это только входные данные.       Проблема в том, что Джессике сейчас положено дрожать, завернувшись в восемь одеял, бутылками вливать в себя вино и реветь в подушку. Ей положено чувствовать отвращение, ей должно быть стыдно и — это опционально — страшно. Страх можно в крайнем случае опустить, но без стыда никак. И нет, Джессике не нужно принимать целибат, покрывать голову и уходить в монастырь, но здоровая доза самобичеваний обязательна. Главное — усвоить все уроки, понять, что иметь тело — это преступление, а слать любимому человеку фотки без белья — все равно что доносить на себя в здании суда.       Быть довольной и счастливой конкретно в этот момент для Джессики — социально неприемлемо. Ей нужно выстрадать право на то, чтобы с чистой совестью развлекаться с Леонардом. Марк с его угрозами должен стать каким-то поворотным моментом в её жизни. Это не так, но Джессика все равно остается в рядах проигравших: раз ей не стыдно за себя, то будет стыдно за то, что она в порядке.       Потому что в голове у Джессики сидит маленький прокурор, и последние минут двадцать он, выхватив у судьи молоточек, стучит по стенкам её черепа и воет.       Посмотрите на эту гулящую женщину! Посмотрите внимательнее! Покрутите, достаньте скальпель, проведите лоботомию, сделайте хоть что-нибудь! Докопайтесь до сути, добейтесь, расскажите, в конце концов, что с ней не так!       Они с Леонардом не на публике, Ян Падаллас, будь он здоров, крепко спит в своей кровати, а Ричард вряд ли параноит и подслушивает в пять утра у двери. Никакого скандала не случилось, никто на самом деле не ткнет в Джессику пальцем и не привлечет к ответственности. Что бы из себя ни представляла эта ответственность.       Но если Джессика не бьется в агонии, если у неё не случается нервных срывов, как у Эммы, если она сама сейчас ведет холодными пальцами по челюсти Леонарда и целует его глубже, настойчивее, жестче... Если все это происходит, какой напрашивается вывод?       Наверное, Марк не сделал ничего плохого.       Джессика не страдает от невралгии, но грудную клетку все равно простреливает слабой раздражающей болью. Дышать и жить не мешает, но забыть о себе тоже не дает — и, если всего этого недостаточно, можно докрутить мысль и подумать, как её сейчас видит Леонард. За неделю Джессика успевает привыкнуть к тому, что Леонард не выходит из себя, когда она тычет его носом в снобство и предрассудки. Обычно с ним можно не сдерживаться и не строить из себя непонятно кого.       Ричарду, знай он о ситуации хотя бы в общих деталях, требовалась бы трагедия в трех актах. Дама в беде, рыцарь без страха и упрека, душевные терзания — все по канонам драмы. Ричард — это Ричард, с ним все ясно. Но как к этому Леонард относится? Что он думает? Что она легкомысленная? Что по бартеру меняет услугу на услугу? "Ты спас меня, о, храбрый рыцарь, позволь же дать тебе..."       Да, вот так. Позволь же дать тебе, и довольно.       — Ты думаешь, — наконец спрашивает Джессика, упирая на "думаешь", — что это странно? Думаешь или не думаешь?       Перевернутое лицо Леонарда — расслабленное, заметно покрасневшее и, как ему свойственно, немножко хитрое — вообще никаких следов мыслительной деятельности не отражает. Он смотрит на Джессику снизу вверх, зализывает укушенную губу и неопределенно вращает кистью.       — Что в этой стране есть не странного? — хмыкает Леонард. Сначала социальные комментарии, потом все остальное. — Что ты имеешь в виду?       — Я...       Джессика прижимает мокрые ладони к своей шее, щипает кожу ногтями и отползает ближе к изголовью кровати. Если она такая женщина-воительница, почему её вообще это так выбивает из колеи? Раз уж на то пошло, её Леонард, её тело, её дело. На практике не пускать никого в свои дела оказывается гораздо труднее, чем в теории — и хотя пока никто даже не лезет, от самокопаний Джессику это не спасает.       Леонард приподнимает голову, чтобы Джессике было легче из-под него выползать, и переворачивается на живот.       — Я имею в виду, что поторопилась. Мне не надо было тебя целовать, я... Не того хотела, в общем. Извини.       И это не совсем правда. Смысл искажается хуже, чем у текста, восемь раз пропущенного через гугл-переводчик. С германских языков на романские, с романских — на иранские, каждый раз отсекая по куску от изначального посыла и механически заполняя пробелы. Ей нужно было его целовать, а дистанция, которую она сейчас держит — навязанная, бессмысленная и абсолютно ненужная. Но что-то не так, а рассказать, что именно, у Джессики не выходит. С какой бы стороны она ни пыталась подступиться, слова все равно встают комом в горле.       Леонард задумчиво хмурится и стучит по губе указательным пальцем. Проходит как минимум три миллиарда лет, и Джессика не понимает, почему солнце до сих пор не взорвалось и не поглотило их планету. Пора бы уже.       Еще немного, и она от нервов начнет чесаться.       — Во-первых, извинения, безусловно, приняты.       — Супер.       — О, в этом вся прелесть дипломатии, — со всей серьезностью кивает Леонард. Он упирается локтями в матрас, опускает подбородок на сжатые кулаки и меланхолично разглядывает потолок, шторы и кресло. — Во-вторых, нет ничего странного или неправильного в том, что ты чувствуешь. Это нормально.       — И что я чувствую? — раздраженно бросает Джессика.       Стоп.       Нет, это уже не просто нечестно. Это отличный способ отправить её прямым рейсом в нокаут, и это, вообще-то, очень трогательно. Значит, на аукционе дело было правда не в ботинках на три размера меньше, и Леонард действительно переживал тогда из-за картин. И значит, все её неловкие, вызывающие испанский стыд попытки поддержать действительно тогда возымели эффект.       Такой эффект, что Леонард...       — ...Запомнил, — удивленно выдыхает Джессика. — Ты запомнил. Вот это да.       — О, не волнуйся, не волнуйся. И главное, не принимай на свой счет. Если тебе хочется, чтобы я забывал — просто начни говорить более поверхностные вещи.       Леонард опять подбирается, расправляет лопатки и делает ужасно серьезное лицо. Его глаза смотрят тяжело, почти скорбно, и взглядом он на сто процентов попадает в настроение Джессики. Заметно, что этот траурный вид дается ему титаническими усилиями — из солидарности Леонард, конечно, не улыбается, но Джессика знает, что он может.       И ей очень важна эта несуществующая улыбка. Терпеливая, несколько ироничная, при любых обстоятельствах ухитряющаяся её подбодрить.       Для перфекционистки нет ничего хуже, чем столько раз оступиться, для самопровозглашенной сильной и независимой — так расклеиться, а для понемногу влюбляющейся девушки — послать кучу смешанных сигналов, поцеловать и тут же сдать назад. Когда ты за столько всего в ответе, любая ошибка кажется тем-самым-последним-бруском из дженги. Это неудачная партия, и башенка распадается уже несколько раз подряд.       Но Леонард все еще здесь. Кажется, никакой катастрофы не произошло, кажется, с ним можно лажать, сколько угодно, и, кажется, он опять умудряется заразить её своим спокойствием и адекватностью. Как в зеленом лабиринте, когда и Ричард, и Адам были натянуты как струна, как тогда в ванной, когда Леонард чуть не всадил ей нож между глаз...       Как всегда.       — Окей, — Джессика подтягивает колени к груди и мелко стучит пальцами по ключицам. — Попытка номер два?       — Всенепременно.       Леонард кивает и делает рукой приглашающий жест.       — Я хотела тебя целовать. И хочу, кажется. И чтобы ты остался.       — Dieu merci, — бормочет Леонард.       — Что?       — Нет-нет, продолжай.       — Но у меня такое ощущение, — Джессика громко втягивает носом воздух, зачем-то корчит страшную рожу и сама на себя закатывает глаза. — Что не должна хотеть еще некоторое время, потому что мне надо... Взять перерыв на мазохизм? Это такой идиотизм, это тупо, но ты понимаешь, о чем я? Нет, вряд ли понимаешь, но — слушай, я серьезная девушка! Это всё. Это все, что я хочу сказать. Я серьезная, у меня серьезные...       (Леонард считает, что использовать свое привилегированное положение, чтобы покрывать её... Промискуитет, за неимением лучшего слова — это в порядке вещей).       До этого момента ужимки и неловкие ломаные жесты кое-как помогают Джессике говорить словами через рот. Но дальше — нет. Ей тяжело. Ей неловко. Она бьется как рыба об лед, и с ужасом понимает одну вещь.       Для женщины своего века — для супергероини, переворачивающей дворцы с ног на голову, для борца за права художников, для женщины, ненавидящей амплуа дамы в беде, для той, кем Джессика считала себя всю жизнь — её слишком легко подкосить.       Её штормит и бросает из стороны в сторону. Джессика битый час борется хоть за унцию контроля над собой, и этот контроль раз за разом выбивает из рук. Хуже всего то, что она сидит на одном месте, как примороженная к матрасу, и это в прямом смысле буря в стакане. Этой беспокойной энергии некуда деваться. Она заставляет трястись кости, бьет сердцем селезенку, селезенкой — легкие, легкими — желудок, но, несмотря на все эти ушибы внутренних органов, не выходит наружу.       Обычно Леонард при ней не кусает ногти, хотя бывает такое, что ему хочется. У него получается сдерживаться, но не маскироваться: мизинец машинально взлетает к подбородку, а потом Леонард себя одергивает. Сейчас он обстоятельно обкусывает свободный край ногтя, перекатывается на спину и поднимается с кровати.       — По правде говоря, я не думаю, что тебе хотелось целоваться. Тебе хотелось что-нибудь сделать, тебе всегда этого хочется.       Джессика дергает подбородком и согласно кивает.       Хотя бы что-нибудь.       Леонард оказывается у шкафа-купе и с молчаливого согласия Джессики копается в её вещах. Он рушит хаотичный мусорный дзен, в котором одинокие носки путаются с шелковыми шарфиками, вразнобой вытащенными из чемодана. То, с какой легкостью и естественностью Леонард это проделывает, кажется логичным и естественным — свои собственные покои он ухитряется не обжить за пятнадцать лет, но с Джессикой ведет себя, как дома.       В одной из выдвижных корзин Леонард находит коричневую футболку и трикотажные штаны с лисятами.       — Это? — спрашивает он.       — Это.       Перед тем, как отдать Джессике пижаму, Леонард её машинально складывает — то ли усталым, то ли ласковым, то ли успокаивающим жестом. До Джессики доходит, сколько времени она не двигалась, только когда Леонард скрывается за дверью ванной и гремит там её косметикой: ноги затекают, спина тоже, и Джессика расстегивает молнию на платье со второго, если не с третьего раза. Она натягивает на себя пижаму, залезает под одеяло, не убирая колючее верхнее покрывало, и по-шпионски свистит. Леонард отвечает ей коротким перестуком — слишком замысловатым, чтобы не быть закодированным морзянкой сообщением. Джессика не расшифровывает.       Леонард роняет на плитку что-то пластиковое, по-сагарски матерится и торопливо шагает обратно.       — Послушай, Американа, — он обходит кровать, легко хлопает ладонью по одеялу, и Джессика отодвигается подальше от края. — Я пару дней назад приготовил для тебя лекцию, но сейчас это как-то... Неуместно. Так что в двух словах.       — Ну.       — Умоляю тебя, умоляю, учись перекладывать ответственность. Это очень облегчает жизнь.       С этим Леонард садится на кровать, подгибает под себя ногу и осторожными движениями стирает с Джессики тональник, хайлайтер и тушь. Ресницы дрожат под двумя ватными дисками, и она говорит себе, что это с непривычки.       Сейчас легко верится в то, что Леонард художник и умеет работать с красками.       Мятая вата постепенно окрашивается в песочный и грязный коричневый, а подсыхающую кожу неприятно стягивает. Джессика тратит секунду на то, чтобы удивиться — действительно мицеллярка, правильно выбрал — но потом приходит к выводу, что ничего необычного в этом нет. Леонарду, как любителю английской классики, положено уметь читать.       Мицеллярную воду нужно смывать. Когда Джессика доводит это до сведения Леонарда, он молча уносит горку грязных ватных дисков, а возвращается уже со стаканом воды и всей её косметичкой.       Как это часто бывает, он оказывается прав. Джессике по жизни надо что-то делать, бежать, барахтаться. Но сейчас она полусидит, чинно сложив руки на покрывале, тычет пальцами в нужные тюбики, и её правда отпускает. Не сразу, но к тому моменту, как Леонард заканчивает размазывать по её лицу увлажняющий крем и закручивает все крышечки, Джессика понемногу приходит в себя.       Который раз за вечер. На очередную тихую истерику у неё уже нет сил, но если вдруг накатит, план действий готов. Ждать, пока волна схлынет. И перестать уже терзаться насчет того, есть ли у окружающих радикальные заявления насчет промискуитета.       Леонард весь день грызется с сенаторами, выводит её из послекошмарного транса, целует её так, будто в мире нет и не было женщин кроме неё, не спит всю ночь, смывает её макияж и, судя по звуку, расставляет баночки и пшикалки по местам.       Какая к черту разница, кто и что думает?       К тому моменту, как Леонард снова появляется в комнате, она успевает задернуть шторы и опять залезть под одеяло. Шаги затихают аккурат у двери, и Джессика только-только набирается сил, чтобы попросить Леонарда остаться, как он тихо и робко смеется.       Станиславский, может, и поверил бы, а Джессика не верит ни на йоту.       — Видишь ли, — он неловко оттягивает вьющуюся прядь и накручивает её на палец. — Более смелый человек — какой-нибудь бравый воин или, положим, наследник престола, не стал бы злоупотреблять твоим гостеприимством и оставил тебя, как положено, наедине с собой.       (Это последнее, чего она хочет).       — Но, — с торжествующим видом продолжает Леонард.       Джессика заинтересованно вскидывает брови и, изо всех сил сдерживая улыбку, сжимает губы в тонкую линию.       — Но?       — Но перед тобой сейчас стоит подлый трус! — Леонард беспомощно оглядывается по сторонам, а потом приваливается плечом к дверному косяку, скрещивает руки на груди и продолжает обычным тоном. — Он боится ужасных призраков из гостевого крыла, так боится, что поджилки трясутся. Так что придется пересилить себя и поступиться перерывом на мазохизм.       — Благочестивой даме без него никуда. Что же нам делать?       Если у Джессики возникает проблема, она прет напролом и решает все самостоятельно, сколькими бы припадками это в итоге не обернулось. Леонард в силу воспитания и возможностей предпочитает перекраивать обстоятельства. Кто в ответе за то, что сейчас он стаптывает с себя ботинки, снимает пиджак и аккуратно убирает вещи в шкаф? Джессика? Ничего подобного. Леонард? Да кто ж возьмется его судить, такого нерешительного и перепуганного.       Джессика переворачивается на бок и лопатками чувствует, как матрас прогибается под чужим весом. Она смотрит в окно, за которым понемногу рассасывается темнота, а Леонард, если и смотрит куда-то, то только в противоположную стену. Может быть, у него вообще закрыты глаза — Джессика понятия не имеет, потому что они лежат, развернувшись друг к другу спинами.       Тон у Леонарда все такой же будничный, и Джессике не приходит в голову, зачем ему может понадобиться прятать свое лицо.       — Что делать, что делать... Не знаю, Джесс. Боюсь, выход один — понять подлого труса и попытаться простить.       — Потому трус никуда не уйдет?       Под одеялом она протягивает руку назад. В абсолютных величинах от Леонарда её отделяет несколько сантиметров. В относительных — первый слой пододеяльника, одеяло, второй слой пододеяльника, тяжелая ткань покрывала и вышивка на нем. Каждый штрих узора и каждый миллиметр нити — плюс к заслонам.       До поры до времени барьеры работают. Но в какой-то момент — и он совпадает с тем, как Джессика закрывает пересохшие глаза, расслабляет все напряженные мышцы и беззвучно выдыхает — Леонард опускает на её ладонь свою.       — Боюсь, он не найдет на это сил.

***

      Что ж, это официально.       Одной прекрасной ночью, после того как Леонард покурил и со спокойным сердцем уснул, его наглым образом чипировали. Между шестым и седьмым позвонками ввели маленький трекер, а все коды и отслеживающие устройства вручили его кошке.       Потому что сейчас она, встав на задние лапы и вытянув свое длинное туловище, с дикими криками скребется в дверь Джессики. Как Беатрис его нашла, если не с помощью чипа — неизвестно. Но нужно признать, у кошки есть на это право: каждый день ровно в половине девятого Леонард кормит её индейкой. Сейчас минутная стрелка уже пересекает семерку — восемь тридцать-пять, если не больше! — а Леонард все никак не может накормить Её Светлость. Из соображений дипломатии она может подождать минутку, но пять! Пять! Что, если Леонард пропал? Или, хуже того, умер? В конце концов, смысл его жизни в том, чтобы чесать белый мягкий животик, подавать индейку и открывать дверь в голубятню Ричарда. Если кожаный товарищ не справился со своей миссией, значит, с ним случилось что-то ужасное.       — Уходи, — сквозь сон стонет Леонард. Беатрис никуда не уходит и продолжает расцарапывать резную дубовую дверь и его барабанные перепонки. — Хватит! Нико!       Шрх, шрх, шрх. Шрх-шрх-шрх-шрх-шрх.       Нико бы накормил, но сквозь стены он не слышит. Беатрис гортанно воет раз, два, а потом затихает. У Леонарда нет детей, поэтому он не знает, что может значить эта тишина — видит бог, он облегченно выдыхает и наивно думает, что Беатрис его послушалась, решила не портить воскресенье и нашла кого-нибудь из слуг. А потом дверь отзывается какофонией из глухого слабого стука, шипения и беспорядочных скребков.       Беатрис берет разбег и атакует дверь одним мощным прыжком.       — Как вы меня, Ваша Светлость... Да иду я, иду, иду, — морщась, бормочет Леонард.       Все родное, все знакомое. Беатрис, покружившись вокруг его лодыжек и оставив на мятых брюках белую шерсть, вскакивает на задние лапы, а передними мягко тянется к бедру. Пока она не успевает выпустить когти, Леонард подхватывает кошку на руки, гладит её по спинке и ждет, когда Беатрис начнет тарахтеть. Не начинает — то ли из вредности, то ли потому, что от голода занемогла и обессилела.       На улице уже давно рассвело, но за тяжелыми фиолетовыми шторами все еще ночь. Джессика спит, уткнувшись носом в подушку, и маленькая Герцогиня, заметив её, начинает ревниво дергаться в руках. На свой страх и риск Леонард опускает кошку на одеяло. Она тщательно обнюхивает Джессику, предпринимает попытку подавиться выбившейся светлой прядью, и наконец успокаивается. Беатрис сворачивается клубком, один раз требовательно бьет хвостом по своему боку, и Леонард зевает.       — Я позвоню Нико.       Почему-то изо всех veles и vellas, изо всех возможных сокровищ, к Леонарду тянутся только самые буйные. Видимо, их примагничивают его непробиваемая пассивность, отчужденность и повадки тенелюбивого растения.       Беатрис из раза в раз возвращается домой, облизывая усы, сверкая небесно-голубыми глазами и даже не удосуживаясь почистить морду от голубиных перьев. Этот Тед Банди от царства кошачьих трется о его лицо грязными щечками, позволяет вспенить на себе шампунь и промокнуть себя полотенцем. Потом она переворачивается на спину, зевает, щелкая своими преступными челюстями, и начинает массировать лапками воздух. Раз от жесткой воды страдает шерсть, значит, от жесткого воздуха страдает её кожаный товарищ — так что Беатрис месит и месит и месит воздух до тех пор, пока он не становится мягким, как хорошо вычесанный пух. Все в благодарность.       Вильма, плавная в движениях, жеманная в выражениях и трепетно влюбленная в посиделки с сыром и вином, на первый взгляд не кажется слишком деятельной. До тех пор, пока не вскрываются её навыки в блэк-джеке, пристрастие к ставкам на скачки и, на минуточку, роман с инспектором полиции. Не говоря уже о том, что Валлины — род, безусловно, древний и уважаемый, но обедневший. Нужно отапливать замки, латать крыши, выгонять с чердаков крыс и залетных призраков... В какой-то момент, если не опомниться, содержание замка и поддержание прежнего образа жизни может съесть все доходы.       А аристократия не меняет место жительства и не съезжает в съемные однушки.       То, что умудряются пропустить сквозь пальцы Валлин-старший и Валлин-самый-старший, хватает своими винирами Валлин-младшая. Пачкает лаковой помадой, подставляет под протекающую крышу фамильную вазу, хватает под локоть своего бойфренда-копа и устраивает такие приемы, о которых Арденты даже мечтать не могут. В основном потому, что, хотя все аристократы — снобы, Вильма крайне приятная и доброжелательная снобка, а Арденты — снобы окрысившиеся и озлобленные. Опустим то, что Вильма не знает, как звали главную героиню у Фитцджеральда и не читала "Капитал". Не читала, но делает!       А потом, чтобы перезарядиться, приглашает Леонарда в гости. Он берет на себя ответственность и выдвигает в центр зала пыльные бархатные пуфики — Высочество по рангу выше, чем Сиятельство, но для нежных пальцев Вильмы пуфики слишком старые, тяжелые и положительно неподъемные. Мало ли, не так толкнет, сломает ноготь, и как дальше жить? Чем вскрывать письма от приятелей? Ножом для писем? Какое мещанство.       В зависимости от того, что случилось за неделю, Вильма с Леонардом угрюмо пьют свой Совиньон или жизнерадостно едят свой швейцарский сыр. Это соседство деликатное, ненавязчивое, а потому очень приятное.       С матерью все ясно. Периодически коса находит на камень, и им хочется провести друг на друге лоботомию.       Все это, бесспорно, близкие и важные ему леди и кошки. Но Беатрис — животное со своей психикой, Вильму все устраивает, и ей нечего и незачем в себе менять, а Виктория закостенела в своих убеждениях в тот же миг, когда взошла на трон.       Жизнь во дворце, жизнь с ними — такими взбалмошными, яркими и деятельными — это сплошная статика. Леонард любит их, но не может и не хочет никак на них повлиять. В конце концов все его разговоры, все его мысли, все, чем он может поделиться с окружающими, превращается в сплошной королевский small-talk. Темы глубже, чем сорта кофе и вызревание вина? Small-talk. Тепловая смерть вселенной, политика, надвигающиеся экологические катастрофы — small-talk, small-talk, small-talk. Новые факты расширяют кругозор, но не доходят до сердца и ничего не меняют в Леонарде.       Учитывая, что к нему тянутся исключительно громкие и умеющие о себе заявить личности — учитывая, что Леонард только таких рядом с собой и выносит — влюбленность в атомную бомбу становится всего лишь вопросом времени.       Чудо-женщина, чудо-Джессика. Проактивная сила для реактивности. Действие, предложенное вечному стороннему наблюдателю. Желание помочь, перебивающее инстинкт самосохранения. Леонард заказывал ей пыльно-розовое платье, выбирал песочный костюм на аукцион, и искренне радовался. У него крайне тесный круг общения, и если вдруг появится Вильма-номер-два, с которой можно пообщаться и провести время до коронации Ричарда, это будет просто... Замечательно.       Пообщался, что называется.       С Джессикой обнаружилась проблема, и проблема была в том, что атомная бомба в первый же день взорвалась и снесла волной все, что он о себе знал.       Оказывается, тенелюбивое растение эволюционировало, услышав "Адаптируйся или умри", а не всегда мечтало о своем сером угле. Оказывается, из него при желании можно слепить отличного шоумена. Оказывается, думает Леонард, перечитывая отдельные главы уголовного кодекса, что он неплохо помнит университетскую программу политологии.       Оказывается, что с людьми можно не соседствовать, а смешиваться.       Беатрис теряет все понятия о приличиях и чавкает волосами Джессики так громко, что Леонард уже не может этого выносить. Простое "Кыш, Ваша Светлость" на ней не срабатывает, и Леонард, вызвонив Нико, подкрадывается к кровати. Беатрис прижимает уши к голове, пружинисто сгибает лапы и замирает в опасной близости от лица Джессики.       — Ваша Светлость, — Леонард примирительно поднимает ладони вверх, но коленом все равно опускается на матрас. Беатрис это замечает и предупредительно урчит. — Вкусные волосы, мне тоже очень нравится, но никому не нужны жертвы. Джессика хочет спать, а Нико скоро будет с индейкой.       Беатрис ненадолго теряется в размышлениях, и Леонард, воспользовавшись секундной заминкой, хватает кошку за холку. Она брыкается и истошно воет, пока Леонард любовно, как ребенка, укачивает её. Лучшим решением было бы просто аккуратно согнать Беатрис на пол, но Леонард упустил тот момент, когда кошка превратилась в берсерка. Такую — только на ручки.       Вой, разумеется, будит Джессику.       Она в чистой пижаме, со свежим лицом и не слишком растрепанная, если не считать пожеванной Беатрис прядки. Леонард еще не курил, не пил кофе, спал в мятом костюме и получил несколько ранений от Беатрис.       — Выспалась?       — Да. Выспался?       — Ну вот еще, — мотает головой Леонард.       Джессика морщит нос, раскидывает руки-ноги в стороны и явно забавляется попытками Леонарда предотвратить регицид. Она почти скатывается с кровати, легко шагает на цыпочках и открывает окна.       Как ей свойственно, Джессика впускает в помещение свет.       — У меня новости! — восклицает она, бодро хлопнув в ладоши.       — Слушаю.       — Я хочу съесть завтрак, переодеться и выпить кофе. Потом погулять. А еще в саду была беседка с шахматными часами, и у вас явно есть доска. А потом... Я видела, что за дворцом есть теннисный корт, и что-то в твоей фигуре мне подсказывает, что ты играешь.       — Хм. Мы и правда по воскресеньям с Йоргеном тренируемся.       Джессика непонимающе хмурится, и Леонард вместо жеста рукой качает Беатрис чуть влево.       — Тор Одинсон. Мой телохранитель. Но тебе, maivella, кажется, нужно сегодня залезть в логово террористов, а потом изничтожить экономическое неравенство и голод. И это только до обеда! Потом ведь тоже много дел. Так что я бы не стал переодеваться в форму, если мы собираемся спасать людей.       — ...Ты эту лекцию вчера имел в виду? Долго готовил?       — Эту, — довольно улыбается Леонард. — Час, может быть.       Джессика говорит ему потрясающую фразу, и Леонард застывает. Потому что он сказал бы это, он так думает, и, судя по всему, он сегодня — атомная бомба.       — Сегодня люди — это мы.       Вот что она говорит.