Ребрендинг

6 июля. День восьмой (самое его начало)

...This is not a ghost story. It's a love story. Doctor Who, S7E9, "Hide"

      Вопреки тысяче и одному стереотипу, женщинам не нравится чувствовать себя беспомощными. Хотя все, конечно, зависит от ситуации. Такой женщине, как Джессика — на уровне генетики звездно-полосатой, способной остановить на скаку Харлей Дэвидсон и войти на полыхающий рынок рабочей силы — не нравится.       К счастью, родной паршивый газончик всегда зеленее, если у соседа все заросло двухметровым бурьяном. И свои проблемы, по аналогии, видятся чуть менее значительными на фоне сагарского Гамлета, переживающего кризис четверти жизни.       Разумеется, когда он открывает дверь и заводит свою спонтанную речь про суп, чернильное небо окрашивается радугой, сигаретный дым превращается в ошметки сахарной ваты, а единорог с кулона оживает и бодро скачет по комнате. Такое Джессика испытывала всего один раз, на втором курсе. Но тогда виновником был не парень, а очень хороший брауни.       А потом проходит десять минут, эйфория спадает, а Леонард устраивается в кресле. Он барабанит подушечками пальцев по обивке: Джессика сразу вспоминает, что Ричард в зеленой гостиной делал так же. Тогда кожа сталкивалась с кожей, и впечатление от всей встречи складывалось липкое и тревожное. Сейчас звук получается глухим, каким-то вельветовым, и служит отличным аккомпанементом к голосу Леонарда. Оказывается, он спиной прочитал наметки её диплома, и у него появилось несколько замечаний насчет оформления. Ещё ему в позвоночник чуть не врос бинокль, и вообще он лежит на куче скомканных вещей, как бриллиант в окружении мусорных мешков.       Джессике не нравится, как его мягкие, почти мурчащие интонации сочетаются с зажатыми плечами. И с тем, что он смотрит на узорчатые обои с такой ненавистью, что они вот-вот истлеют от ужаса.       — Тебе не надо меня развлекать, — говорит она. — Ты об этом знаешь?       Леонард принимает это к сведению, и его способность импровизировать и притворяться бодрым истончается почти моментально. Он прислоняется виском к обивке и коротко дергает плечом — кажется неестественным, что оно не выламывается из ключицы и не падает на пол куском мрамора.       Судя по всему, ни Леонард, ни Джессика магией не владеют, и одним своим присутствием не затмевают весь происходящий пиздец. Но когда Джессика представляет в кресле Адама, или Ричарда, или кого еще угодно — хоть Майкла Джексона, вызванного через доску Уиджи — у неё постепенно начинают неметь конечности.       (Она не в порядке. У неё так зудят руки и ноги, как будто она — лампа, о которую мошки трутся своими липкими хитиновыми лапками. Джессика с удовольствием раздавила бы ногтями каждую и вымазалась в их черных внутренностях, если бы это ей позволило перестать чесаться.       Но мух на самом деле нет, поэтому она поминутно ворочается без особого эффекта. Ей некуда девать руки, её мучает бессонница, и Джессика с ужасом осознает, что человечество за всю историю своего существования не додумалось до удобной позы для сна. Спина? Чешется. На боку? Некуда девать руки. На животе? Подушка душит, грудь болит, руки, опять же, никуда не могут примоститься.       Голове не легче. Перед закрытыми веками крутится позорное слайд-шоу, снятое на фронтальную камеру. Джессика прогибается кошкой, раздвигает ноги, запрокидывает голову назад, тихо стонет, и фотографии идут на второй заход. Они не то, чтобы мерзкие. Но любой, кто стримил песню любимого артиста двадцать четыре часа подряд, знает, как Джессику сейчас тошнит.       Ей кажется, что каждый сантиметр её тела изучили под микроскопом, каждую родинку без её ведома проверили на меланому, а каждую растяжку прокомментировали в трехстраничном эссе.)       Но в кресле не Майкл Джексон, а Леонард. С ним она тоже чувствует себя паршиво, но хотя бы не чешется — и иногда это потолок. В конце концов, Леонард тоже не лезет обниматься и от счастья не прыгает. Но если бы существовало место, где ему было бы комфортнее... Он давно уже был бы там.       Вероятнее всего.       — Что у тебя в голове? — спрашивает Джессика.       — Серое вещество. Боюсь, чуть больше, чем может стерпеть наш истеблишмент.       С Леонардом просто не думать о себе: он драматичнее героев Достоевского, а его эго от любого удара ползет по швам, как дешевый плюшевый медведь из "Build-A-Bear". Джессика мысленно расчерчивает Нью-Йорк на прямоугольнички и пытается вспомнить, на каком из многочисленных углов находится их мастерская. Это Манхэттен, так что... Двадцать вторая и Тридцать четвертая, кажется. Джессика очень надеется, что до Сагара бизнес по сборке медведей ещё не добрался: последнее, что ей нужно — армия плюшевых зверей, поющих голосом Ричарда.       Окна спальни выходят на солнечную сторону, но естественного света придется ждать до утра, а искусственный погасили пару часов назад. Молодой человек, одновременно похожий и не похожий на Нико, поочередно выключил каждый из фонарей и, взобравшись на стремянку, снял с беседки светодиодную гирлянду. Почему-то после четвертого июля её оставили еще ненадолго.       Из источников света остается только луна, и Леонард в её свете выглядит так, будто выпал из мультика Тима Бертона. Острая челюсть, плотно сжатые зубы, глубокие тени и кудри, остро напоминающие проволоку — может быть, даже колючую. Леонард, которого она сейчас видит, сошел бы за художника, не слишком опытного политика или студента, пишущего диплом в компании кофе и Аддералла.       С короной и в горностаевой мантии его представить невозможно.       Королева Виктория уверена, что это все из-за мягкотелости и нежелания брать на себя ответственность. Она умело прячет недовольство за двоякими формулировками и вежливыми улыбками, а Джессика переводит её слова с протокольно-королевского на разговорный английский.       Но Её Величество ошибается. Проблема не в том, что Леонард безответственный, а в том, что он слишком едко шутит, слишком радикально мыслит и отказывается по-человечески общаться с кем-то, кто не Вильма, Джессика или его кошка.       При прочих равных условиях такие принцы, как Леонард, не становятся королями. Да, он ответственный. Он харизматичный. Он инноватор. Но этого мало, и этого всегда будет мало, потому что он, помимо всего прочего, второй. Но Джессика открывает двери дворца с ноги, достает тряпочку с полиролью... И оказывается, что серебро отсвечивает ярче, чем сияет золото.       Ничего хорошего за собой это открытие, естественно, не несет. Особенно для Леонарда.       — Мне кажется, что ты препарируешь мне мозги.       — Поймал, — согласно кивает она. — Другие твои достоинства тоже на очереди.       Он качает головой и медленно осуждающе моргает.       — Надеюсь, они такие же внушительные.       — Ты ужасна, — фыркает Леонард.       (— А ты улыбаешься, — хочется сказать Джессике.)       Но она просто согласно хмыкает, и едва заметная улыбка, добытая такими трудами, съезжает с лица Леонарда.       Он натягивает одеяло по самый подбородок и немедленно морщит нос: узнает чужой парфюм. С тех пор, как Ричард, не позволив своему брату застудить лимфоузлы, выделил Джессике плед, прошло не больше недели. За это время под одеялом кто только не поспал. Эмма, Джессика, Леонард — сладкие розовые цветочки, цитрусы, перец и палисандр соответственно. И что-то от Ричарда — в конце концов, плед у него пробыл дольше всех.       — Хорошо пахнет? — дразнится Джессика.       — Примерно так же, — Леонард раздраженно отпихивает плед и вытягивает руки по швам, — как на вкус свадебные торты для Ричарда.       Аляписто?       Безвкусно?       "Творится-что-попало-и-Леонард-не-может-на-это-повлиять"?       Как бы то ни было, коротенькая ремарка про торты возвращает Джессику в реальность. Первая неделя королевского отпуска позволяет ей, в некотором роде... Обмануться насчет степени своей значимости. Парой легких вальсовых движений она начинает кампанию по ребрендингу образа Леонарда, потом на пару с ним останавливает голод среди местных художников, а Ричард в её честь обеспечивает местным заповедникам гору бумажной работы.       Вся прошедшая неделя посвящена ей и только ей. Очень просто подумать, будто вокруг Джессики крутится все сагарское бытие... Но нет. Даже Леонард, которому будто поменяли выдохшиеся батарейки, не центр всеобщего внимания.       Это Ричард.       Судя по тому, сколько места в голове Леонарда занимает правящая династия, это всегда был Ричард. Но сейчас Его Высочество женится, и весь июль посвящен тому, чтобы прославлять эфемерного золотого ребенка, продолжателя династии и будущего Короля. Он будет мудр, в меру суров, и ни за что не ошибется с цветом бумаги для приглашений. Шампанское, а не шартрез!       Его Величество отрекся от престола неделю назад, но подготовиться к королевской свадьбе за месяц — по меньшей мере невозможно. Даже в Штатах хорошую, толковую свадьбу, на которой не будет позорных конкурсов, начинают планировать года за полтора. Если предположить, что образцы салфеточек дизайнеры притащили год назад, и тогда же шеф-повара начали разрабатывать гипоаллергенное меню, от которого у гостей не случится несварение... То сразу наткнешься на логическую ошибку. Год назад относительно чего? В Нью-Йорке Ричард вскользь упомянул, что у него теплые партнерские отношения с морской пехотой, и этого ему пока достаточно. Жениться он не станет, если только совсем не прижмет. Значит, на момент шляпного фестиваля об отречении речи еще не шло.       Получается, остается срок в месяц. Но что вообще можно сделать за тридцать дней? Особенно если невеста лежит в больнице с переломанными костями и никак не помогает конструировать свой белоснежный букетик. Джессике жутко хочется знать все здесь и сейчас.       Но у Леонарда хватает такта не играть в психолога и пациентку, не пытаться её невзначай потрогать и излечить волшебным "Все будет хорошо". Так что не упоминать явно болезненную для него тему — элементарная вежливость.       Джессика — единственный и горячо любимый ребенок. Каково быть запасным даже в обычной семье, она представить не может; о чем уж тут говорить, когда старший брат — любимец папы, медиа, двора и всемирной истории.       Но ничего, ситуация со свадьбой за ночь не изменится. Если Эмма всерьез решила заняться своим отпуском и будет недоступна, Джессика просто забросает вопросами Нико.       — Ле-о-на́—       Джессика заставляет себя приподняться на локтях, ерзает на покрывале и напряженно ждет ответа. Помнит или нет? Она вытягивает руку в сторону, и кончики её пальцев едва касаются обивки на кресле. Со стороны окна тянет сыростью: такое было пару дней назад, но тогда стеной стоял ливень. Сейчас у неприятного, почти осеннего холода нет никаких оснований морозить Леонарду пятки.       Она выжидающе наклоняет голову набок, и Леонард скептически скрещивает руки на груди. Он что-то бормочет себе под нос, и когда Джессика, сложив ладони рупором, просит быть погромче, все-таки сдается.       — Р-р-р, — негромко рычит он, закатывая глаза.       В этой "р" чувствуются легкие французские нотки. Она хорошо вписалась бы в Париж, Нотр-Дам и круассан.       — Что? — пытаясь скопировать его интонации, спрашивает Джессика. Получается ужасно.       — Д.       Леонард сгибает колени, неведомым образом изворачивается, — вполне вероятно, что его кости пару раз меняют агрегатное состояние — и его взлохмаченная голова оказывается на какой-то сантиметр левее руки Джессики.       Она старается держать лицо, но все равно чувствует себя, как девочка-подросток. Леонард помнит дурацкие фразочки с четвертого июля. Даже несмотря на две бутылки красного вина и на то, что они тогда наговорили на многотомную эпопею.       Марк с треском проигрывает битву за её мозги, и День Независимости нейрон за нейроном отвоевывает положенное ему пространство. Идиотское кружевное белье уступает место затянутому тучами небу и веткам сирени, вытирающим снаружи окно, как автомобильные дворники, вину и бургерам, красному логотипу Нетфликса и собственнице-Беатрис, полароидам, растрепанным волосам, её серой водолазке и синей рубашке Леонарда.       — Лучшее четвертое июля в моей жизни. Ты был во Франции?       — Как резко. Но да, государственные визиты, — кивает Леонард. — И Сорбонна в юности.       — Ах, — с удовольствием жмурится Джессика, — госудагственные визиты от согбоннского питомца.       — Дон Ченуто, — с притворным возмущением ахает сорбоннский питомец. — Держите себя в руках!       Джессика, помедлив, убирает руку от кресла, а потом сухо целует кончики пальцев и сжимает ими выбившуюся прядь Леонарда. Она все еще жесткая от геля, или лака, или того, чем он там приводит в порядок свои волосы. Леонард долго смотрит на неё своими глазами из "Кошмара перед Рождеством", и угол его рта едва заметно ползет вверх.       — Я не рассказывала, кажется... Ты теперь плампер от "Диор".       — Что от кого?       — Ты никогда не слышал про "Диор"? Я должна в это поверить?       — Нет, не в том дело. Пьетро Беккари у нас ужинал, — Леонард щурится, пытаясь что-то вспомнить, и смотрит влево и вверх. — И господин Толедано, причем они оба раза были вместе. Но меня производил как минимум Ив Сен-Лоран.       Джессика не может отследить тот момент, когда он перестает бездумно водить ногтями по обивке, или когда она сама чувствует желание вылезти из платья, пройтись по лицу ватным диском с тоником и переодеться в пижаму. Но это происходит. Спустя пару-тройку брошенных вслепую шуток и полчаса сомнительного психоанализа Джессика натыкается на нечто уже привычное, но до сих пор необъяснимое.       Это нечто заставляет Леонарда свести вместе лопатки, покрутить плечами и повернуться к Джессике всем корпусом. Он почти смущенно признается в том, что выбил себе некоторые полномочия на прошлогодний прием и посадил рядом бывшего гендиректора "Диор" с нынешним. Это, разумеется, вылилось в ужасный скандал, и дворец просто не имел права такого допустить... Но в итоге вышло так, что виноватым оказался кто-то из припозднившихся (совершенно случайно) гостей.       На скулах Леонарда обозначается гордый и возмутительно очаровательный румянец. Джессика, втягивая щеки, чтобы не улыбаться, поднимает глаза к потолку.       Как же он любит бесить людей. Это невозможно.       — Какая ирония, — задумчиво хмыкает Леонард. Поймав её вопросительный взгляд, он поясняет. — То, что ты меня успокаиваешь.       — Ах. Конечно. Сильный мужчина должен приводить в чувство свою слабую истеричку, как же я это забыла.       Леонард набирает в легкие воздуха, чтобы ей возразить, но вместо этого почему-то смущенно смеется и трет ладонью шею. Это определенно не та реакция, которой ждала Джессика, но пора бы уже привыкнуть, что Леонард всегда застает её врасплох. И убивает в ней все желание спорить, потому что когда он деликатно и незаметно краснеет скулами, Джессике заливает ведром краски все лицо.       Просто Кэрри на школьном балу.       — Вы тут все застряли в... Где же, — сбивчиво бормочет она. — В Викторианской эре, если не раньше.       — Держи это в секрете, иначе тебя затянут в корсет.       — Ты не хочешь на это посмотреть?       Леонард и смотрит. Причем не на грудь, не на талию и даже не на открытые руки. Джессика несколько раз невозмутимо моргает и напоминает себе, что глаза в глаза — это режим для нубов. Тем более, что Леонард даже не хитрит и не прячет за напускным спокойствием взвод чертей.       У него серые чистые глаза. Деревья за окном кажутся почти черными, так что подчеркнуть радужку нечему, и из нее совсем исчезает зелень. Леонард кладет подбородок на спинку кресла — так, что Джессике не видно ни шеи, ни плеч — и занимает самую выгодную позицию, чтобы укокошить её фирменным издевательским взглядом из-под ресниц.       Но он спокойно смотрит, спокойно улыбается и, кажется, опять думает о своем. В какой-то момент Джессике приходит в голову, что это окружающая действительность из солидарности подстраивается и выжимает из себя весь цвет, как только Леонарду вздумается перекрасить глаза в серый.       Очень тихо. Настолько, что даже через окна слышно, как в саду поют цикады.       — Что у тебя в голове? — опять спрашивает Джессика.       — Тебе так нужно все контролировать?       — Да!       — Ты.

***

      Казалось бы, Леонард в юношестве пропил курс нейролептиков, походил к дяденьке-психологу и постиг искусство медитации. Казалось бы, "Генри-Ричард-Генри-Ричард-Ричард-Ричард", пробивающее его мозги погружным блендером, затихло благодаря усилиям Джессики — и, казалось бы, она совершенно очаровательно покраснела и перевернулась на другой бок.       Почему Леонард не носится со своей будущей женой по полю, засеянному подсолнухами, и почему не кидается липкими мелкими пауками в облака, притягивая их к себе за паутинку, и почему Джессика не ест эти облака, как сахарную вату — совершенно непонятно.       Видимо, ему удается сторговаться с кармой до хорошего вечера, но одновременно с этим получить ночь без кошмаров — это слишком. Таких концессий не делают даже послушным богобоязненным католикам.       Самое неприятное и затруднительное в снах — то, что на ночь ты становишься самым доверчивым идиотом во Вселенной. Тебя может пытать каленым железом бывший преподаватель по алгебре, в жизни не позволявший себе ничего хуже косого взгляда или ремарки про гуманитарный склад ума, и ты примешь это за чистую монету.       Проснешься с утра разбитым и в холодном поту.       Отделять зерна от плевел и ложь от правды Леонард учится почти сразу — благо, разбивать собственные иллюзии ему не впервой.       Первым делом он из раза в раз оценивает обстановку: из раза в раз это холодный коридор в гостевом крыле — там же, где сейчас живет Джессика. Сводчатые потолки, лепнина на стенах, уложенные гранитными плитами полы. Леонарду моментально начинает жечь холодом стопы, и он раздраженно переступает с ноги на ногу.       Он босой и без Джессики, хотя засыпал с ней и в ботинках. Но в этом тоже нет ничего удивительного.       Леонард знает, что у него ничего не выйдет, но из вредности пытается посмотреть на свои ладони. Взгляд будто мячиком отскакивает от запретной территории, и его голова запрокидывается назад, как у тряпичной куклы.       С потолка на него смотрит, раскинув в стороны руки и ноги, Питер. Ну просто витрувианский человек да Винчи. Или ассистент фокусника, примотанный к круглой крутящейся мишени, или Христос, если бы его распяли иксом.       Леонард прекрасно понимает, почему ему здесь не позволяется смотреть на руки. В кошмарах, какими бы они ни казались реальными, не работают телефоны и зеркала, а буквы ползают по страницам книг, как жуки. Как узнать, спит он или нет, если зеркало держишь рукой, а руки не можешь видеть? Питер думает, что он ужасно хитрый, это точно.       Можно, конечно, сбить книгу с полки ногой или прочитать название на обложке, но до библиотеки из этого коридора идти и идти. Это и неважно: Леонард из раза в раз оказывается заперт в прозрачном стометровом квадрате. Десять метров от стены до окна и кусок коридора той же длины.       Книги отпадают, зеркал Леонард с собой не носит, но телефон всегда в кармане. Смотреть на руки не получается, но он жмет на все доступные кнопки... И ничего. Вибрации нет, а когда Леонард пытается посветить экраном на стену, Питер крабом сползает по окну и втягивает своим полуразложившимся черным телом весь свет.       Или не втягивает. Тяжело понять, включился экран или нет: Питер, как и любой верный своему делу дворецкий, хорошо справляется с поставленной задачей. Не его вина, что Леонард умудряется научиться осознанным сновидениям, начинает думать и мешает Питеру все карты.       Леонард примирительно кивает и, заложив руки за спину, разглядывает вены на своих ступнях. В этом куске коридора никогда ничего не меняется. Все четырнадцать лет тонкий серп луны идет на убыль, от статуи Питера грозит отколоться рука (но никогда не откалывается, сколько бы Леонард не забирался на постамент и не пытался её вырвать), а пол всегда остается гладким и скользким.       Обстановка не меняется, но меняется Леонард. Каждый кошмар получается разным, но в последнее время они скорее утомляют, чем пугают. То ли дело раньше: в первый раз Леонард поскользнулся на полу и размозжил себе висок. Лежал, вращал глазами, захлебывался своей кровью и смотрел на Питера, пока служанка его не растолкала.       Ему было одиннадцать.       В следующий раз он учится не проходить под балкой, стоящей крепче некуда в реальности и исправно обламывающейся во сне, а потом начинает скучать. Это как перечитывать одно и то же предложение в книге несколько раз подряд.       Питер, наверное, это понимает, и донимает его реже. Он не появлялся уже пару лет.       — Мило с твоей стороны — навестить меня, — продолжая сверлить глазами пол, улыбается Леонард. Питер, хоть его позвонки и крутятся, как грани кубика Рубика, за четырнадцать лет становится ему почти родным.       Леонард знает, что не найдет ничего нового, и гранитный пол не разбить, даже если обрушить на него все верхние этажи. Но он все равно надеется увидеть хоть какой-нибудь камешек или осколок, чтобы нацарапать им что-нибудь на стене или поиграть в футбол. Он подозревает, что если обопрется спиной на одну невидимую границу и как следует замахнется ногой, то камень отскочит от воздуха в десяти метрах от него.       И, может быть, пробьет ему лоб и застрянет в мозгах. Хоть что-то новое — потому что Леонард находит все способы умереть здесь, открывает все лазейки и эмпирическим путем устанавливает, что из окна во сне выброситься нельзя. Ручка заедает, стекло не бьется.       Он оказывается заперт здесь, но, в общем-то, находит чем себя занять. Он в одиночку вальсирует на скользком полу, машет руками, когда теряет баланс, и в шутку приглашает призрака стать ненадолго его партнершей. Питер открывает свой ветхий рот с давно сгнившими зубами и тянется рукой к грудной клетке.       — Знаю, знаю, — каждый раз говорит Леонард. Время здесь течет странно: иногда Питер в добровольно-принудительном порядке приглашает его повидаться всего на десять минут, иногда Леонард проводит в коридоре недели, но Питер всегда твердит одно и то же.       Сейчас Леонард садится на пол по-турецки и по очереди растирает онемевшие красные стопы. Питер, сделав головой оборот на триста шестьдесят градусов, вопросительно высовывает свой иссушенный язык и с надеждой смотрит на Леонарда.       Старики — все равно что дети.       Леонард поднимает на него лукавый взгляд, улыбается краем рта, а потом несколько раз хлопает в ладоши.       — Повеселил, Питер. Порадовал. Ты хорошо постарался.       Рот призрака растягивается в беззубой доверчивой улыбке, он сползает со стены на пол и осторожно пытается встать. Сначала Питер терпеливо замирает на четвереньках и ждет, когда его перестанет качать из стороны в сторону. Потом он поднимается, упираясь старческими серыми руками в колени, встает на ноги и подходит ближе к сидящему Леонарду.       Страшная гнилая голова склоняется в коротком поклоне. Леонард — принц. Не по крови, конечно, но хорошие дворецкие верны всей семье беспрекословно.       — Присаживайся, — говорит Леонард, гулко хлопая ладонью по граниту.       Питер, только что потративший столько времени на то, чтобы встать, смотрит на Леонарда, как ребенок, которому растоптали песочный замок. Леонард поспешно машет рукой, отзывая свою просьбу, и Питер остается качаться на ветру.       Поддержать себя он не позволяет: дворецкие ухаживают за хозяевами, а не наоборот. Но Питер здесь заперт ровно так же, как и Леонард, и ему больше всего хочется освободиться. Призрак неловко улыбается и, как слуга, который клянчит долларовую монетку за хорошую работу, показывает трясущимся пальцем на свою грудную клетку. Некоторые ребра в полной сохранности и элегантно задрапированы ошметками кожи и скукоженной плоти, некоторые пропали, некоторые обломались. Но Питера интересуют не ребра, а то, чего между ними нет.       — Подожди, — морщится Леонард.       Что за манеры! Леонард был свидетелем тому, как у Питера изо рта выпала последняя, самая ценная и нежно лелеемая гнилушка, и лично помог спрятать черный мягкий зуб в тайник. И чем он отплачивает? Тем, что каждый раз капает ему на мозги?       Питер упорно тычет пальцем в просвет между ребрами и, разжав кулак, показывает Леонарду маленькую жестянку с криво вырезанной на ней кошачьей головой. В его пустых глазах опять появляется эта смущенная, наивная просьба. У Леонарда уходит с неделю на то, чтобы понять, о чем он говорит: кот и сердце, сердце и кот. Потом Леонард делает скидку на то, что не всем дан дар рисования, и понимает, что лохматый зверь, изображенный Питером — это лев.       Львиное сердце.       — Повторяю уже пятнадцать лет, — разжевывает Леонард. — С Ричардом все в порядке. У меня даже дата есть.       Питер заинтересованно, но все равно с жуткой медлительностью поворачивается к Леонарду той стороной, где раньше, судя по короткому курсу анатомии, должно было быть ухо.       — Три недели до его свадьбы. Коронация — уже формальности.       Питер разочарованно отворачивается — то есть, это очень похоже на разочарование. Вряд ли его мумифицированные мозги способны на эмоции.       В глубине души Леонард Питеру даже симпатизирует. Он, как хорошему дворецкому и положено, верно служит любому законному хозяину. Но при демократических выборах посты занимают те, кто хотя бы в теории пригодны к управлению — у монархии к этому делу подход другой.       Питер уже на ладан дышит. Ему бы на покой, честное слово — но он ждет свое львиное сердце, неизвестно кем и когда вырванное, и не позволяет себе уснуть, не увидев еще раз эру великих династий, процветания и до безумия влюбленных друг в друга королей и королев.       Но это не Сагар Короля Генри.       И не Сагар Короля Ричарда.       Питеру бы назад, в свой семнадцатый век. Потому что Ричард Львиное Сердце, как подозревает Леонард, не даст старику ничего, кроме мгновенного инфаркта. Но у кого вообще язык повернется Питеру такое высказать? Тем более, что он так старается развлечь своего гостя — головой крутит, рожицы корчит... В силу своих скромных возможностей.       Что с этими кошмарами неудобно — так это то, что Леонард сам не может проснуться. Его должен разбудить кто-то с другой стороны. Благо, у него каждый день расписан, и слуги, если он до полудня не приступает к своим обязанностям, начинают бить сначала тревогу, а потом в дверь кулаком.       Леонарду в этой прозрачной клетке нечему удивляться. Он обезвреживает все опасности, которые Питер может ему предложить, и, забросив ногу на ногу, ложится спиной на ледяной пол. Сонная простуда на реальный мир не переносится.       Леонард не помнит, от кого впервые слышит глупую легенду о том, что Питер — величественный дух замка. Кажется, от Хьюза. Потом Леонард штудирует книги по истории, архивные документы и находит Питера среди имен прочих слуг. В чем-то Фанко Поп даже прав: иные дворецкие охраняют свой дом и свою семью так ревностно, что даже после смерти с ними не расстаются.       Подсознание Леонарда и его нервная натура дорабатывают это до дружелюбного привидения, мозолящего ему глаза уже четырнадцать лет.       Леонард уже собирается подремать — сон во сне — как все пространство встряхивается и съеживается от жуткого высокого крика. По граниту ползут трещины, звуковая волна выбивает стекла из оконных рам и сбивает Питера с ног. Призрак несколько раз переворачивается в воздухе, и маленький изолированный мир Леонарда раздирает на части.       Он знает этот голос. Он знает эту женщину.       Джессика.       — Джессика!       Леонард дергается, как будто его ударили шокером, запутывается затекшими ногами в пледе, но синюю флисовую тряпку ему все-таки удается победить. Открытый чемодан Джессики — нет. Сумка бросается Леонарду под ноги, и он плашмя летит на кровать.       Но, по крайней мере, он окончательно просыпается.       Со своей склонностью подозревать все худшее — и метать ножи в ни в чем неповинных перегревшихся девушек — Леонард ищет того, кто ворвался в комнату, чтобы перерезать им обоим глотки.       Телефон здесь, в отличие от кошмара, работает, и Леонард тянется к единичке на быстром наборе: Йорген. Тянется, но пока не нажимает, потому что спальня оказывается такой же спокойной и темной, как раньше — за исключением того, что Джессика лихорадочно озирается по сторонам и от чего-то запоздало отбивается руками и ногами.       Когда Леонард пытается перевернуться на спину и сесть, она метко и больно бьет его пяткой в икру: один раз, второй, а на третий Леонард все-таки ловит ногу Джессики и придерживает её за щиколотку. Капрон хочет выскользнуть из его пальцев, и Леонард вынужден показать ему, кто здесь главный. Он прищипывает прозрачную ткань пальцами, отпускает её, и чулок почти беззвучно щелкает по коже. Ужасно фамильярный жест, наверное — как мужчину щелкнуть по груди его же подтяжкой, если не хуже.       Джессика, взмахнув руками и лишившись точек опоры, неловко заваливается назад на подушки. Леонард жестким хирургическим взглядом пробегается по её голове, запястьям и всем важным артериям.       Жива, здорова и перепугана до смерти. Хорошо. С этим он может работать.       — Сколько... Нет, не то. Какой цвет? — спрашивает он, хлопая себя по плечу и кивая на пиджак.       Леонард пытается поймать расфокусированный взгляд Джессики, а она честно пытается посмотреть ему в глаза. Ни то, ни другое не работает, и Леонард еще раз сжимает лацканы своего черного пиджака.       — Джесс, цвет.       — Красный! — хрипит она, уверенная в своей правоте.       — Неправда. Врать мне — все еще госизмена, давай попытаемся ещё раз.       Вспомнить бы еще, как его учил идиот-психолог. Леонарду, как назло, в голову лезут одни внешние атрибуты: сертификаты в лаковых деревянных рамках, кожаные диванчики-ловушки, к которым липнешь ногами, если носишь идиотскую школьную форму с шортами, и органайзер для ручек. Тоже блестящий, но уже пластиковый, и без единого отпечатка от пальца. Возможно, психологом Леонарда был инопланетянин.       Так или иначе, он добивается от Джессики ответов.       Пиджак черный. Рубашка белая. Кресло фиолетовое. Платье — Леонард перекатывается к другому краю кровати, бесцеремонно шарится в шкафу и достает оттуда реликвию от мсье Габардини — пыльно-розовое.       — Беа? — Леонард копается в телефоне и разворачивает его экраном к Джессике. — Её Светлость какая?       — Убийственная, — бормочет Джессика, потирая шею.       — Бесспорно. И?       — Белая.       Покрывало на ощупь колючее из-за люрексовой вышивки. Плед, который Леонард сматывает с ноги, ворсистый и нежный. Кожа у него на запястье — теплая, пульс отстукивает чечетку. Джессика нервно водит пальцами по старым шрамам, которые узнает любой кошатник, и заканчивает эту часть допроса тем, что деревянная спинка кровати — твердая и холодная.       — Это потому что у вас нет центрального отопления, — прочищая горло, говорит Джессика. Она все еще сжимает руку Леонарда, но вряд ли это осознает.       — Вот как. А у вас есть?       — Комната за ночь остывает, — добавляет она. — Есть, если с арендодателем повезет, но это уже по ситуации.       — И где лучше?       Вместо ответа Джессика гордо хмыкает: очевидно, хоть какое-то отопление лучше, чем никакого вообще. Пока её замедляет прилив гордости к своей стране, Леонард успевает подавить зевок, — почему-то он теплой болезненной волной расходится от центра лба к вискам и затылку — взять с прикроватной тумбочки графин и налить Джессике воды.       Серия коротких автоматических вопросов заставляет Леонарда признать полное доминирование США и сдержанно похлопать. О том, что Сагар — не Италия и не Франция, и центральное отопление тут есть, он предпочитает до поры до времени умолчать.       Хлопки гулкие. Птицы и цикады за окном — редкие и еще сонные. Семенящие шажки разбуженной горничной и "Мэм, вы в порядке?"...       — Раздражающие, — одними губами шепчет Джессика. — Да, все отлично! — кричит она, сложив ладони рупором и повернув голову к двери.       — Вам ничего не требуется, мэм?       Леонард закатывает глаза, скручивает из невидимой веревки петлю и набрасывает её себе на шею. Служанка за дверью перечисляет все, что положено по регламенту, и Джессика три раза подряд отвечает "Нет, спасибо". Не пошлют же они бедолагу за успокоительными в — Леонард ненадолго выходит из роли висельника и смотрит на часы — в пять утра.       Петля на его шее успевает затянуться, а язык — страшно высунуться. Когда шаги наконец затихают вдали, Леонард падает лицом Джессике в колени.       — Покойной ночи, милый принц.       ...И он помнит, конечно, что Джессика читала "Гамлета", но все равно воспринимает это как персональный комплимент. Леонард глубоко вдыхает и вжимается носом в белую ткань с крупным цветочным принтом. Ему хочется сделать какой-нибудь комплимент в ответ, но боль в спине заставляет его схватиться за поясницу и тихо зашипеть.       Как и любой двадцатипятилетний человек, который курит вместо того, чтобы бегать, он понемногу разваливается и не любит наклоняться вперед.       Джессика давит смешок, и с её посильной помощью Леонард переворачивается на спину. Его голова лежит у неё на коленях, и он обещает, что лично уволит того, кто придет будить Джессику и посмеет вытащить её из комнаты — будь это хоть Господь Бог, хоть Эмма де Гиз.       — Она смеется, — Джессика в ответ пожимает плечами и улыбается, прикусывая нижнюю губу. — Я умираю, а она смеется.       Леонард поворачивает голову в сторону окна и патетически прикрывает глаза. Лбу и вискам опять становится резко холодно, жарко, а потом его отпускает. Неприятная все-таки вещь — этот недосып.       Пальцы Джессики барабанят по его макушке, разбирают склеенные укладочным средством пряди и, кажется, жмут на какие-то стратегически важные точки.       — Акупунктура?       — Да. Только у меня нет сертификата, все наугад.       — И ты можешь ткнуть куда-нибудь, чтобы меня парализовало? Потому что если так, я жду не дож—       Джессика напрягает пальцы, бодро чешет ему голову, и Леонарду почему-то кажется, что он действительно на секунду умирает: сердце не стучит, легкие не принимают кислород, кровь замирает на месте. Потом он заставляет себя вдохнуть и дергает плечами, чтобы стряхнуть мурашки.       Ох уж эта американская акупунктура без лицензии.       — Что четвертое и пятое? — спрашивает Джессика.       — О чем ты?       — Зрение, осязание, слух...       — Ах да. Два на обоняние, один на вкус — но не думаю, что тебе это понадобится.       Леонард открывает глаза и смотрит на перевернутое лицо Джессики. Когда она перебрала с вином на четвертое июля, у неё были огромные, абсолютно пустые, но спокойные глаза. Меньше, чем десять минут назад — паникующие, но тоже без намека на мыслительную деятельность.       Сейчас она смотрит устало, но осознанно. Леонард тянется к её лицу, осторожно проводит большим пальцем по нижнему веку и стирает остатки осыпавшейся туши.       Джесс уже успокоилась, и ей незачем доделывать идиотские упражнения. Но она все равно вытаскивает из-под Леонарда плед, нюхает его и резюмирует: да, все еще пахнет так, как на вкус свадебные торты для Ричарда. Хорошо это или плохо, она оставляет без комментариев, а потом, скинув подушки на пол и отодвинувшись назад, наклоняется к шее Леонарда.       — Ты меня провоцируешь.       — Нет. Я ищу, — она ведет носом по его шее и делает осторожный короткий вдох.       — Предположим, — сдавленно отвечает он. — И много нашла?       — Перец. Деревяшка.       — Сойдет. Тебе это льстит?       — Что?       — Мой пульс, Джессика.       Судя по тому, насколько бесстрастное она пытается сделать лицо и как резко переводит тему — очень льстит.       — Мне снился кошмар.       — Спасибо за доверие. Вряд ли я бы догадался, — улыбается Леонард. — Есть желание рассказать?       Он сгибает руку в локте, щупает пальцами одеяло и двигает ладонью влево, хотя нужно вправо и вверх. Чтобы как следует откалиброваться, ему нужно как следует поспать. Со второй попытки он находит бедро Джессики и ободряюще его сжимает. Обычно так делают с запястьями, но сопротивления он не встречает.       — Только не смейся. Призраки.       — Ничего удивительного. Ты в Европе. Это у вас, звездно-полосатых, дома строят из прессованных опилок и пластика...       Джессика наматывает его прядь на палец и резко дергает.       — Эй! Я к тому, что здесь в одних только балках столько жуков умерло... И не у всех ведь души упокоились. Все хотят мстить, — Леонард растопыривает ладонь, паучьими пальцами щекочет ногу Джессики, и она тихо ойкает.       — А почему не упокоились?       — Не воинская смерть. Затравили химикатами и не дали отбиться, — зевает он. — Но серьезно. Страна старая, замок — еще старее, монархия для тебя, я подозреваю, вообще какой-то рудимент. Симпатичный, но все-таки рудимент.       — Не принимай близко к сердцу.       — Все в порядке. Я к тому, что это все наслаивается. Почти в каждом старом доме в Европе когда-нибудь кто-нибудь умер. Здесь тоже, и это нормально, если ты к этому привык. Ты пока не привыкла, вот и лезет в голову всякая ерунда.       Леонард прекрасно рационализирует её кошмары. Но почему-то не свои.       — Не знаю, почему я так распсиховалась, — помедлив, добавляет Джессика. — Он, вообще-то, был... Очень милым. Как Каспер.       — Пытался закрутить с тобой романчик?       — Не уловила. Но мне все равно бы пришлось отказать.       У Джессики все еще остается один свободный слот: для того, чтобы воображаемый психолог поставил галочки во всех клеточках, нужно что-то попробовать на вкус. И это, технически, может быть стакан с водой.       Но губы Леонарда приятнее.