Magnificent bloodline

Pov. Интерлюдия. 1544. Кругом — все. Я — везде. Рядом бесконечный свет и впереди существует лишь неизведанный путь. Я — все необъятное. Не исчезающая в самой глубине вечная тьма. Передо мной бескрайний мир, сотворенный раньше, чем само "живое" сделало первый вздох. Я... Пустота сжалась. Сперва я потянулся туда, где эти тиски меня не душили, только чтобы осознать — я все дальше и дальше отдаляюсь от покоя. Это неправильно. Так не должно было быть… Нескончаемый поток нес меня куда-то; неизмеримое чувство свободного парения, уносящее тебя прочь от благодатной тишины. Прочь от всего. Мурад. Прежде чем моё падение завершилось, повсюду я услышал слово. И новый вздох подарил мне тяжесть бездны под названием — жизнь. Очень странно слышать звук, когда на тебя давит пустота и мелькнувшие секунды назад, ты и не осознавал, что можешь это делать. Тебя, бывшего ничем, окружает мир. Мой сон — мой покой подошел к концу. Я ощутил, что воздух прошиб меня и дыхание сбилось с темпа. Меня выкинуло в океан, наполненный различными мирскими ощущениями. Похоже — я могу дышать. Больше не существовало необъятной темноты и объятий смерти. Где… Валиде? Белый ангел, что принял меня в райский сад и оставил в счастливых объятиях. Все исчезло — вернувшись с осознанием. "Открой глаза Мурад..." Что же было не так? Этот вопрос остро мучил меня, ведь грани перемешались между собой, сделав меня слепцом. Могу ли я видеть? Оставалось проверить пришедшую мысль и открыть глаза. Возможно, раз я дышу, я смогу это сделать и не только это. Я провел пальцами по знакомой текстуре. Простыня. В ту же секунду пришел резкий взрыв боли, и из груди вышел сухой кашель. Мой. "Ты не принадлежишь этому миру..." Поспешно открыв глаза, я сумел различить очертания покоев. Веки сдавило тяжестью, и я зажмурился. Сухой кашель так просто не отступал от легких: пришлось прочистить горло сделав резкий спазм, после которого раздались мои сдавленные хрипы. Отдышавшись и издав протяженный выдох — я зажмурился на несколько секунд, стараясь прогнать скачущие туда-сюда, даже за прикрытыми глазами, цветные пятна. Стараясь не напрягаться, я сглотнул и, вновь открыв глаза, обвел взглядом незнакомый мне потолок. Это — невозможно. Однако он не торопился никуда исчезать. Пришлось затяжно и долго проморгаться. Потом до меня дошло. Я, действительно, находился "где-то" и это не сон. И я… не был мертвым. После этого осознания, захотелось рассмеяться, но из горла вышел только сдавленный кашель. Да что же это. Попытавшись приподняться, я ненамного сдвинулся. Быстро и изматывающе накатила слабость. Все это время она была тут — во мне. Во время следующего движения — тело отозвалось острым нежеланием двигаться. "Я — ничего не боюсь!" Я напуган. Однако, в этот раз, не смертью — забравшей меня и подарившей сон, снявший с моих плеч груз султаната — а внезапным пробуждением. Меня испугала жизнь. Грудную клетку начало покалывать и я ощутил стремительно пробравшийся по рукам холод. Меня пропустили через тысячу мечей, разрубающих больше, чем за одно мгновение — длившимся вечностью. Самое страшное — то, что мне не впервые сужденно дышать, слышать и видеть. Словно по щелчку пальцев, необъятность навалилась и придавила — тяжелее всего, что мне довелось испытывать. Это не являлось болью в своем обычном понимании. После боли можно испытать облегчение. Мне же, больше невозможно свободно выдохнуть, потому что биение сердца будет вновь отсчитывать каждую проведенную секунду. Тяжесть давившая на плечи и не позволяющая сделать спасительный вдох, вряд ли отпустит обратно. Знакомое чувство одиночества, ласково поприветствовало, заключив меня в тугие объятия. Стянув так, что все знакомое оказалось — неизвестным. Я снова остался один на один с собой. Наедине с Моисеем и Фараоном. Эта ужасающая в простом понимании мысль упала, как капля в бушующий океан и заморозила все. Текучий холод, разгорелся пожаром и полностью спалил меня за мгновение. После подсчёта своих вдохов и выдохов, начавшаяся тряска закончилась. Тело расслабилось, остался только жар. Интересно, сколько минут прошло, пока я тут пытаюсь не задохнуться? Пришлось постараться, чтобы перевернуться на бок. Проскользнув лицом по подушке и извернувшись через живот, я заметил небольшие лучи света недалеко от кровати. Через занавески, что плотной сетью окружали ложе, трудно в полной мере разглядеть что-либо, но все же — возможно. Сами свечи стояли на небольшом столике, давая мне возможность получше рассмотреть, где же я все-таки был. Слепящая резь в глазах немного утихла, даря возможность оглядеться. Наверное, приближался вечер: по углам комнаты вырастали тени. Мрачноватая атмосфера напомнила мне о другой обстановке. Мои прежние покои и приближающаяся гроза, а также витавший запах лекарств, пропитавший воздух. Никакое вино или аромат специй не смогли перебить их. И никакое лекарство меня не спасло. Если я не сплю, если мне все это не приснилось… Может что-то мне помогло? Пока я задавался этим вопросом, я понял: запах лекарств — настоящий и он здесь. Значит приснилось? Набрав побольше воздуха, я выдохнул и прислушался к себе. Застывшей и прежней боли больше не существовало. Она пропала. А вот запах от вонючих лекарств остался. Я провел рукой по лицу, заслоняясь от света и застыл. Что это? Как? Первой реакцией на странное несовпадение помимо удивления был ступор. Как это возможно? Рука, детская рука, застыла перед моим лицом. Пошевелив мизинцем, я убедился — это по-настоящему. Реальность? Моя, судя по всему, детская рука, действительно — моя. Сжавшаяся в небольшой кулачок рука, подтвердила мои опасения. Разжав руку и проведя ей по лицу — небольшое с маленьким носом, я выдохнул. Пришедшее осознание вывернуло заторможенность. Вновь оказаться ребенком не могло быть ничем кроме как происками нечистой силы. Сон про свою смерть я бы мог понять. Но не это. Что-то не так. Неправильно. Невозможно. Сначала ужасное прозрение убило только появившиеся мысли и поставило меня в тупик. "Каждая душа покинет тело, каждое дерево увянет, каждый путник пройдет свой путь". Пришедшие фрагменты и воспоминания полностью растворили реальность. Цвета потускнели и я, вновь, проваливаюсь в темный колодец. Умудрившись проснуться, я так и не могу бодрствовать: стертая граница сна и яви предстала предо мной. Я нахожусь ровно где-то между ними. Границу между неспокойной тьмой разделял слабый отблеск свечей. Обхватив себя руками и приняв удобное положение. Я представляю: меня мелкую песчинку уносит в море. «Если ты со мной — не оставляй меня.» — Я помню только белый свет. И ангела, что встретил меня. Только это и заставляло быть на поверхности, не позволяя утонуть. Возможно еще есть шанс отпустить, только что пришедший мир. Но... вдруг валиде жива… Становилось тише и меня больше не волновал бьющийся шумный пульс. Убаюкивающий образ цветущего сада, пришедший далеким образом из памяти манил за собой. Искушение последовать настолько велико, что резкий вздох, который мог бы стать облегчением, сдавил горло в железной хватке. Воздуха стало меньше: пришлось делать вздохи чаще, борясь за него. Все переплелось и завертелось в круговороте. Оставить или бороться? Уйти или остаться? Где мой рай и зачем мне нужна эта преисподняя? Вышедший кашель видимо решил поставить конец в моей борьбе с самим собой. Не обращая внимания на непрекращающийся поток боли от спазмов, я сдавленно прохрипел: — Вал… де… — обратив внимание, что помимо сплошных сипов вырвавшихся из рта, голос прозвучал тонко и совсем надломлено. По-детски. Лежать в темноте с затаившимися тенями поблизости, сгорая от жара и в то же время, прибывая в запутанном тумане из фрагментов воспоминаний и агонии от совести, цеплявшейся за тебя — мучительно. Если Всевышний выбрал для меня такое наказание, то мне остается терпеть. Вот только, удалось бы увидеть хоть на секунду… Жар захвативший тело не позволял видеть, застилая взор, а колотящееся в груди сердце затыкало любой шум. Через гул в ушах, не сразу, прорезался шум, что по нарастанию отзывался как муэдзин взывавший к грешным душам на молитву. Я прислушался. Похоже на топот нескольких людей. Прошедшее мгновение принесло скрип открываемой двери — тени дрогнули. Раздавшаяся мягкая поступь, точно, не являлась безликой; скользящей по стенам тенью или бредом от отражения света. Наверное — кто-то оказался поблизости. Интересно, что сказала бы валиде, если бы увидела сейчас этот кошмар. Я один, без всякой защиты, а рядом кто-то стоящий возле недосягаемого света, прячущийся в тенях. Может быть это один из палачей и тогда, это самый издевательский кошмар, что я заслужил. Лежать среди непроглядной тьмы и ослепляющего света, чувствуя себя загнанной добычей... Давнишние страхи редко отпускают однажды заполученные сердца. Пульс нервно тарабанил по раскаленному горлу, мешая вздохнуть. С последним у меня, и так, все плохо. Будь это кошмаром в наказание мне за все прошлое, то он почему-то вполне реально ощущался. Слишком реально. Давно у меня не бывало кошмаров. Прошла целая вечность покоя, прежде чем, я сделал вздох. Меня — нет. Я — никто. Просто мгновение. Почему незнакомец не сгинет? Не уйдет и не отпустит меня? Когда же я смогу вернуться в славные и такие холодные объятия небытия. Разве не видно, как я сгораю? Попробовав пошевелить рукой, я ощутил лишь пришедшее по первому зову онемение. Такое знакомое чувство, как и терзавшая меня боль. — Скорей, несите сюда холодные полотенца и лекарства! Шехзаде очнулся! Последнее, что я помню перед тем, как меня унесло в безопасную и темноту — пришедший яростный взрыв негодования. С каких пор Властителя мира, называют шехзаде? И как я смог стать ребенком? «Почему небо обрушилось на меня, ввергнув в ад?»

***

В этот же день. Михримах устало откинулась на тахту — в теперь уже своих покоях. До того как пропала их мать, они принадлежали Великой Хюррем хасеки султан. А сейчас — она, до сих пор, неизвестно где. Они все сбились с ног: бросили все силы на поиски. Михримах видела, как их отец знатно сдал и в здоровье, и в покое. Хоть Михримах и старалась делать все возможное, но заставить отца перестать считать себя виноватым в исчезновении их матери так и не смогла. Зато, она сумела вытравить одну змею из их дворца, по имени Шах Хубан. После того как стало известно об отравлении Хатидже султан и то, что она причастна к похищению её матери, у Михримах в груди поселилось разъедающее пламя, день за днем подтачивающее самообладание, когда она видела кого-то из той стаи. Уехавшая тетушка перечислила большой счет в копилку вакфа Хюррем-султан. Однако, Михримах иногда думала, что после всех пережитых унижений матери, это капля в море. У неё, каждый раз сжимались руки, а ногти оцарапывали ладони, когда вспоминала самолично лицезренные унижения. Она с пеленок считала себя госпожой, но позволить опуститься себе до таких оскорблений, например к той же Махидевран-султан, считала ниже своего статуса. А ведь она вполне могла бы словесно припечатать мать первого шехзаде. Махидевран-султан, в отличие от её матери, так и осталась наложницей и рабыней. Останавливала не столько собственная гордость, но и понимание, что это заденет Мустафу. Тогда между ними пойдет большая трещина, если не обида. Да и её мать учила её почитать братьев. Михримах честно старалась не делать различий между братьями, но сердце и разум в этом вопросе занимали разные позиции. В покоях матери стоял вечерний полумрак, а прохлада после дня давала некоторое успокоение. Михримах расправила невидимые складки на юбке платья, когда позволила себе откинуться чуть назад. Держать целый день прямой спину и гордый, отстраненный вид — утомляло. Взгляды из гарема, над которым она взяла власть, преследовали её спину. Но она — Михримах — они всегда будут смотреть вслед её удаляющейся спине. Султаншу забавляли все эти перешептывания и неосуществимые мечты, которые с дребезгом разбились. Многие девушки из гарема, после пропажи главной хасеки, почему-то решили, что вот он: настал их удачный шанс и небо благосклонно к ним. В ход шли различные ухищрения, чтобы пробраться в султанские покои и утешить её отца. Все они разбивались о реальность в виде Султана, опечаленным тоской по их матери. Им с Сюмбюлем пришлось несколько раз пресечь попытки особо наглых особ. И госпожа солнца и луны не видела в этом ничего плохого. Эти девицы еще легко отделались. Михримах слегка покачала головой, разминая шею. Кстати о Сюмбюле. Вот уж кто рожден, чтобы быть везде и сразу. Вновь назначенный главным евнухом гарема, вместо убывшего Мерджана, Сюмбюль с особым рвением вновь принял венец обязанностей. Её матери, определенно, повезло, что смышленный евнух был на их стороне. Навряд ли найдется помощник, лучше, чем Сюмбюль. Михримах с радостью вернула заслуженную должность разжалованному евнуху — и не прогадала. Неожиданным для неё стала теплая поддержка от Рустема. Он не только преуспевал на посту великого визиря, но еще и находил время на расследование пропажи матери, а также для них с подрастающей Хюмашах. Михримах не могла не признать: Рустем, берясь за любое дело — вцеплялся в него как хищник и не отпускал до самого конца. Порой её пробивала дрожь, когда она чувствовала на себе его взгляд, думая, что она не замечает. Они слишком по-разному смотрелись вместе, и это, не говоря о большом различии воспитания, и в возрастном отрыве. Рустем, возможно, и хотел казаться раскрытой книгой для неё, но, Михримах догадывалась о его натуре: подмечая новые привычки и черты характера в муже, иной раз пристыженно относилась к открытиям. В некоторых ситуациях, она спокойно могла поставить себя на место Рустема. У них все же было нечто общее... Оставалось держать себя на расстоянии от Рустема. Полностью разобраться в себе и своих чувствах к мужу и к их нежелательному браку, пока, Михримах не была способна. До ужина еще оставалось свободное время и дочь правителя решила скоротать его за теплым чаем и отчетами Сюмбюля, что он недавно к ней принёс. Михримах успела мазнуть взглядом по бумагам и увидеть, что помимо расписанных денежных трат, евнух написал пару записей и от себя лично — насчет лишних трат, что происходили в гареме. Примерно месяц назад к ним приезжала торговка тканями из Бурсы и, девушки не сдерживая себя в желании купить себе самые дорогие, потратили почти все свои сбережения. Султанша вздохнула. Вот что ей с этим делать? Знают же, что им ждать до следующей раздачи денег. Опять придется готовить сбережения, если ситуация придет к напряженному исходу. Возможно, все обойдется, как и в прошлые случаи, но держать руку по ветру необходимо. Она как раз перешла к третьему исписанному аккуратным почерком листу, когда в покои отрывочно постучали. Михримах слегка нахмурилась и отложила листы рядом с собой. — Войдите, — коротко велела госпожа. В открывшуюся дверь быстро проскользнула одна из служанок. Кажется — Эсмин-хатун. Темные волосы полузакрыли ей лицо, когда она с опущенной головой подошла поближе к султанше. Выполнив низкий поклон, служанка нерешительно подняла глаза и подала голос, торопливо выговаривая слова: — Султанша, у нас радостная новость. Младший шехзаде приходил в себя. Подоспевшие лекари — говорят — болезнь отступила, жар спал. Главный лекарь сказал: самый тяжелый период подо ... В самом начале Михримах степенно выслушала неожиданную весть, затем, сердце пропустило несколько сильных ударов: потревоженной мыслью билось в голове, как птица в запертой клетке спасительная мысль. "Неужели". Неужели после долгой ночи, накрывшей их взор, вскоре наступит рассвет. Султанша резко встала. Не теряя ни секунды, она быстрым шагом, насколько позволял подол синего платья, почти выбежала в коридор. Резко распахнув двери, не обращая внимания на двух стражников и служанку — оставшуюся позади себя, Михримах с колотящимся сердцем отправилась в покои шехзаде. Удобство покоев валиде заключалось в том, что не только гарем, но и покои семьи правящей династии расположены близко друг к другу. Перед глазами Михримах успело пролететь несколько поворотов и, она оказалась в нужном коридоре, где столпилось несколько человек. Помимо привычных стражников у дверей шехзаде стояли несколько эфенди в своих тюрбанах с седовласыми бородами. С ними же рядом находилось несколько служанок и вездесущий Сюмбюль. Стоило евнуху заметить свою госпожу, как он первым успел сделать почтительный поклон. — Султанша, — поприветствовали собравшиеся её в унисон. Михримах не успела полностью перевести дыхание, как выпалила: — Как он? По толпе прошел радостный гул. К ней выступил главный лекарь, он почтительно опустил взгляд, но все равно успел посмотреть ей прямо в глаза. И в этом взгляде султанша разглядела надежду и радость. — Болезнь начала отступать от нашего шехзаде. — начал он, — Где-то час назад у него поднялся сильный жар, который успели застать пришедшие слуги. Шехзаде метался в бреду некоторое время, но он очнулся и больше не прибывал в коме. Когда мы подоспели сюда, жар уже полностью сошел на нет. Дыхание его стабильно, сейчас, он просто спит — не переживайте. Михримах ощутила как её ноги немного подкосились, а сердце соскочило с учащенного ритма — замерев на мгновение. Она прикрыла глаза и сделала небольшой вдох, чтобы спастись от накатившего облегчения. Подступившая к глазам влага не пролилась. Султанша успела проморгаться. Она услышала радостный возглас евнуха и в разнобой произнесенные пожелания скорейшего выздоровления от других лекарей. — Спасибо, спасибо, что спас его. Великий и Милосердный. — Госпожа солнца и луны не только вдохнула жизнь полной грудью, но и позволила себе по-настоящему улыбнуться. — Когда можно будет зайти к нему? — С затаенной надеждой спросила она. — Госпожа, у нас нет полного подтверждения и уверенности, что это была не оспа, и что она полностью прошла. Нужно подождать еще некоторое время, прежде, чем вы сможете навестить шехзаде. Я понимаю — ваше стремление увидеть брата, но, должен настаивать — держать эти покои закрытыми еще какое-то время, для общей безопасности. Михримах с тоской посмотрела на опечатанные двери. За ними находился еще один коридор, который вел в покои младшего шехзаде, что был заперт в них несколько недель. Начавшееся с небольшой вспышки в городе буйство оспы, внесло свои порядки в жизнь не только дворца, но и города. Несмотря на принятые меры, эта зараза смогла добраться и до их обители, больно ударив в одно из самых незащищенных мест. Михримах, после пропажи валиде, твердо вознамерилась не только управлять гаремом, но и защищать своих братьев и сестру. К сожалению, если в гареме она быстро навела порядок, то вот сладить с детьми — гораздо сложней. Подрастающая Хюмашах требовала к себе внимание и помимо неё и гарема, у Михримах была забота в виде Мурада и Разие. Дав себе клятву защищать и оберегать их, она подзабыла, что Шайтан любит проверять человеческие клятвы и обеты на прочность. В свершившемся есть и её вина, которая тяжким грузом лежала на её плечах. Она не досмотрела. Не уберегла в нужный момент. Первое время Рустем твердил ей: обвинять в этом себя последнее дело. Так повелел Всевышний, чтобы они прошли через это. Но от чувства, что поселилось где-то там рядом с сердцем, все равно становилось тяжело, стоило поутру открыть глаза. Первые случаи вспышки произошли на окраинах. Они успели выполнить небольшую подготовку загодя, прежде чем болезнь проползла по городу. Горожане с удвоенным усилием начали очищать улицы от скопившихся нечистот. В самом дворце пополнили необходимые запасы. Прислуга приводила в порядок пыльные и грязные покои: стали больше уделять внимание на отведенную уборку и вроде бы чистых покоев — увеличив число проводимых мер по чистоте. Все служащие на выходе из дворца отчитывались не только в специальных журналах, но и по приходу с города, обязаны были сходить в хамам и постирать одежду. За поступающей едой следили не только на кухне, но и сами получатели, что отправляли заказы. Покупки и поручения проходили через контроль. Все меры работали исправно, как отложенное колесо. Вот только болезнь не спрашивает мнения людей. Как Михримах потом доложили: одна из служанок все-таки успела заразиться, когда выходила в город. Заразиться от своего возлюбленного с которым она тайно встречалась. Михримах вряд ли забудет тон, с которым сказал эту новость евнух. Сообщивший тогда эту информацию Сюмбюль, скорчил лицо в отвращении, а султанша замерла — предчувствуя нечто нехорошее. Девицу успели выбросить в Босфор, когда у той появились первые признаки. После, слуги, выполнившие этот приказ, а также все те, с кем она успела близко побывать, отправились на время вон из дворца. Выдала эту особу такая же служанка, как бы другая не пыталась это скрыть, намереваясь сбежать. Расплата за покушение на династию всегда каралось быстро и жестоко. После этого инцидента, дни проходили за днями. В Топкапы стояла хоть и напряженная, но более спокойная чем в городе атмосфера. Слушая донесения, что болезнь, распространялась на Азиатском берегу в квартале иностранных ремесленников, Михримах молилась, чтобы все обошлось. Гром прогремел над их головами внезапно. Мурад слег на следующую неделю, когда играл в небольшом палисаднике, недалеко от главного сада. Мальчик упражнялся с деревянным мечом, когда его внезапно затрясло и он упал там, где и стоял. Подбежавшие слуги сразу же отнесли младшего шехзаде во дворец, а один из них, проверив общее состояние и заметив жар с учащенным сердцебиением, быстро кинулся на поиск лекаря. Поспешившие лекари, обследовав её брата — поставили подозрение на бушующую оспу. У Михримах тогда все упало вниз. Её почти с силой вытолкнули из покоев шехзаде. Случавшийся с ней срыв, произошедший после в покоях матери — напугал Сюмбюля с Фахрие. Приказав выйти всем вон, султанша долго смотрела пустым взглядом на перевернутый поднос и разбитые вещи. Оставшиеся дни прошли для неё, в каком-то липком тумане. Во сне, она звала маму, но та — не откликалась. Всевышний тоже скорбно молчал в ответ на все её молитвы. Любимая дочь султана в полной мере ощущала у себя на языке горечь, которую невозможно стереть никаким богатством или властью — всем тем, что всегда присутствовали с ней. Золотые цепи вокруг её шеи, обвились удавкой. Хотелось кричать, но, султанша, по рождению и по праву, не могла. Вот тогда-то, она вспомнила последний взгляд, что адресовала ей — её тетя. Жалость. И она её сполна вкусила. — Госпожа... Этот вкус она прочувствовала сполна. Однако и эту слабость можно выбросить в огонь и стать сильней. Султанша хотела провести рукой по двери, скрывавшей её от брата, но передумала. Жалость к себе и вина перед матерью — забрались под кожу, застывая ледяной маской на лице. — Как только станет возможным навестить брата, сообщите мне. Ты понял меня, Сюмбюль? — Приказала она, развернувшись, Михримах-султан направилась обратно к себе. Эсмин-хатун, стоя позади неё, уступила госпоже дорогу, пристраиваясь в конце эскорта султанши. Перед тем, как сделать это, служанка взглянула краем глаза на главного евнуха. Тот, развернулся к главному лекарю, спрашивая о чем-то, но, девушка успела заметить, как евнух коротко ей кивнул.

***

В глубине чащи ветер всколыхнул листву на деревьях. Рядом затрещал дятел выбивая собственную трель. Скрывшие его ветки мягко заскрипели от пришедшего дуновения. Раскинувшие ветви разносили отзвук друг от друга: все дальше к другим деревьям вдалеке. Солнце клонилось к закату и его лучи несмело пробивались к земле через природные заграждения. Птица резко умолкла. Под ногами хрустели мелкие скинутые ветки. Он приблизительно знал в каком часу слез с лошади, оставив её у развилки неподалеку; стоя возле массивной ели и прикрывавшего его можжевельника, воин признал, что ночь наступит быстрей, чем он думал. Отправляясь на поиски Хюррем-султан Бали-бей знал, что это может затянуться, а может быть и вовсе бесполезной задачей — в том случае, если госпожа мертва. И все же, Султан отдал четкий приказ — найти "любой ценой". Под этим стоило понимать, что неважно — живой или мертвой — поиск, все равно, должен завершится исполнением приказа. Малкочоглу никогда ранее не нарушал слово данное Султану или Всевышнему — и не нарушит его сегодня. Бали-бей рассматривал округу между зеленых ветвей. Прислушавшись к наступившей тишине, перебиваемой одиночными вскриками птиц, мужчина выглянул из укрытия. Небольшая хибара хорошо просматривалась с этого ракурса. Между ними расстояние где-то меньше в пол версты — прикинул Малкочоглу, полагаясь на зрение. Находясь на небольшом холме, скрываясь среди раскинувшихся кустов и деревьев, он занял удобную позицию для просмотра приближенных территорий. Вокруг жилища никого не было рядом. Небольшой хилый заборчик, вряд ли станет ему преградой. Никого. Вполне возможно, что это ловушка и он угодит в неё, но — заветная цель в пределах видимости. Пришло время. Он подал знак: издав короткий свист. Позади него раздалось шуршание, когда другие воины спешили спуститься со склона, огибая его выступ. Замыкая фланги, воины в таких же темных, легких доспехах, как и он, отправились на штурм. Малкочоглу пристально наблюдавший за приближением солдат к невзрачному дому, затерянному в раскинувшемся лесу, решил также присоединиться. Никого бегущего с другой части леса, находившегося за домом не было, как и любых других намеков на непредвиденных врагов. Прежде, чем нестись вперед, они обошли в круговую: не найдя ни чужих лошадей, ни лазутчиков. Все проходило подозрительно быстро и легко. Вблизи дом казался еще более убожественным, крепкий сарай — явный комплимент для здешней груды досок. Двое воинов встали напротив единственного входа, остальные рассредоточились во дворе или за домом. Сабля издала непродолжительный лязг, когда Бали-бей обнажил оружие, крепко сжав его в руке. Внутренне убранство, на первый внешний взгляд для постороннего, могло показаться заброшенным. Малкочоглу, пройдя внутрь дома, приметил потухшие угли в небольшой печи. Возле хлипкого стола, в помещении служившей кухней, лежали осколки разбитой посуды. По полу были разбросаны не только они, но и остатки еды. Бали-бей переглянулся с воином, оглянувшись через плечо на звук шагов. Последовав за пришедшим, Малкочоглу старался быть наготове. Они вышли в затемненную комнату, где за откинутым в сторону ковром находился погреб. Из-за темноты почти не удалось разглядеть куда вела лестница: виднелись лишь ступени, что уходили далеко вниз. Бали-бею пришлось уступить в очереди, когда другой воин спускался по лестнице. Оглянувшись в поиске хоть какого-нибудь источника для огня или залежавшегося факела, мужчина разочарованно вздохнул: не найдя искомого. Оказавшись в сомкнувшейся вокруг него полутьме, Бали-бей приказал оставшимся наверху продолжить патрулировать на случай, если кто-нибудь появится. — Сюда! — Раздалось эхом. Первый спустившийся позвал его и другого воина к себе — у спустившегося после Бали-бея был с собой факел, который они разожгли здесь же. Они шли, стараясь не наткнутся на что-нибудь — тень отбрасываемая факелом не давала разглядеть получше коридор. Почти идя на ощупь, следуя за голосом, Малкочоглу вздохнул здешний воздух, который не отличался спертостью, что присуща надолго запертым пространствам. Наоборот, в подсобке помимо мрака и сырости, дышалось свежо. Деревянные колонны тоже сделаны из добротного материала, не то что сам дом. Пройдя несколько метров они оказались возле двери, ведущей в коридор — каменные стены превышавшие человеческий рост уходили дальше в темноту, но по ширине проход явно не пропустит одновременно всех. Трое воинов переглянулись. — Напоминает скрытые подземелья, как у персов под крепостями, — пробормотал тот, что шел с ним, передавая Малкочоглу факел. — Определенно у этого дома есть сюрпризы, будьте осторожны, — Бали-бей осветил проход, отправившись первым. Держа в одной руке саблю, а в другой факел, Малкочоглу смотрел вперед во тьму, ища верный путь. И вновь мужчину не подвела интуиция. Пока они шли в неизвестность и тени мелькали по стенам, Бали-бею удалось разглядеть сузившийся коридор. Дальше пришлось пролазить в проход по одиночке. Спрыгнув первым с небольшого выступа, Малкочоглу очутился в просторном зале. Мужчина вытянул руку, стараясь осветить как можно больше. Он повертел головой, оглядевшись по сторонам. Нет, скорее это была небольшая пещера. Обжитая пещера. Несколько фонарей свисавших с рельефных стен и деревянный настил, загороженный бочками и ящиками в углу. Одновременно случилось две вещи: сзади спрыгнул сопровождавший и из-за груды хлама показалась тень. Раздавшийся шорох заглушил звук приземления позади. Блеснула сталь в отсвете огня и Малкочоглу поднял саблю, встав в стойку. — Сложите оружие! — Бали-бей уставился на грязного человека со съехавшей набок потрепанной чалмой. Сабли выскользнули из ножен. Острый кинжал прижатый к горлу женщины не давал возможности броситься на этого человека. Малкочоглу замер. Узнавая женщину. Эти зеленые глаза и спутавшиеся, поблекшие рыжие волосы —он распознает среди множества других. — Спокойно, — проникновенно твердым голосом сказал он. Кинжал опасно надавил на горло и женщина издала сорванный хрип. Воины затаились по его приказу. В наступившей тишине смешалось все: дыхание женщины и метавшиеся глаза державшего её; сабли воинов поднятые на изготовку и сам Малкочоглу, не решавшийся предпринимать резких действий. — Уберите оружие! — Еще раз истерично почти прорычал этот неверный. — Хорошо, хорошо, видишь? Мы все сделаем, спокойно, — Малкочоглу поднял саблю и покрутив её для вида, отбросил оружие и факел в сторону. Они упали на пыльную землю, а следом за ними приземлились и две другие сабли. Однако, нападавший не собирался расслабляться: — Отойдите к стене, чтобы я вас видел, живо! — Бали-бей коротко кивнул, смотря поочередно в глаза то женщине, то мужчине — стараясь не отводить от обоих взгляда. — Живей! — Малкочоглу выставил вперед руки и медленным шагом, перемещаясь боком, отходил к стене. По мере того как он и воины двигались, Бали-бей пересекся с одним из них и тот, заслонил его, прикрывая обзор. Дальше события случились настолько быстро, что со стороны лишь несколько вздохов определили бы их. В момент, когда Малкочоглу ненамного укрылся за чужой спиной от нападавшего — другой воин, дошедший до стены, споткнулся и упал на землю. — Эй.. чт... — угрожавший кинжалом не успел сделать нового выкрика, как подавился собственным голосом. Раздавшийся вопль боли послужил следующим сигналом к действию. Первый воин успел уклониться с траектории, когда Малкочоглу свободной рукой достал свой спрятанный клинок из правого наручника. Прицелившись — теперь понятно почему раздавались болезненные вопли: женщина вцепилась зубами в руку нападавшего и тот, чуть не выронил сталь — Бали-бей сделал размах, пропуская удар сердца. Миг растянулся в жизнь — с пролетевшей смертью, рассекшая воздух сталь встретила конец в человеческой плоти. Малкочоглу выдохнул, наблюдая за брызнувшей из горла крови. Чужие глаза с удивлением и неверием посмотрели на него, прежде чем разбойник опустился на землю. Бали-бей бросился на помощь женщине, которая грузно упала в сторону от свежего мертвеца. — Госпожа! Подбежав к султанше, Бали-бей опустился на колени подле неё. — Вы не ранены, госпожа? — Мужчина обернулся к другим воинам, — Один из вас вернется к нашим, передайте Арслану, чтобы он взял лекарства и спустился сюда. — Пока один из них кивнул на его приказ и, подобрав свою саблю с факелом, отправился за подмогой, другой разглядывал умершего. — Малкочоглу, вот уж не ожидала, что ты меня еще раз спасешь... Бали-бей с тревогой осмотрел султаншу, стараясь не разглядывать её усталое и постаревшее лицо. Султан... что же скажет их Повелитель. Он снял с себя походный плащ, набросив на плечи госпожи. Сырость и прохлада — естественные союзники для болезней. Рыжеволосая женщина слабо улыбнулась: поправив дрожащей и исхудавшей рукой ткань, стараясь укутаться получше. Малкочоглу, нечаянно скользнув по руке взором, заметил характерные отметины оставленные от веревок. — Все в порядке, теперь, все будет в порядке, — хрипло сообщил он, когда его подвел собственный голос. — Не сомневаюсь, — последующий за этим горький смешок, не сумел заглушить всхлипа. Малкочоглу, увидевший сегодня не только кровь и смерть, молчаливо наблюдал за струящимися слезами жизни Султана.