История одной твари: Томление Духа

— Как прекрасна луна в это время года, — подметил я очевидное, нарушая затянувшуюся тишину. В оконном стекле отразилась патрульная машина, медленно катящая по пустынной улице. Я невольно напрягся, провожая её взглядом: на секунду показалось, что она сворачивает к дому. Но нет — равнодушно мигнув габаритами, машина растаяла за поворотом. Я выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. — Ч-ч-что? — голос девушки прозвучал как надломленная струна. Я молча поднялся с продавленного кресла, медленно, почти лениво, и подошёл к ней. Она была привязана к стулу, в центре собственной спальни. Окинул её долгим, надменным взглядом. Обычная. Непримечательная. Разве что из породы гиков: под глазами лиловые тени бессонницы, чёрная футболка с логотипом Бэтмена, ниже пижамные шорты, усыпанные крошечными эмблемами лучшего в мире детектива. Готэмские ночи, должно быть, научили её не бояться темноты. Жаль, не научили бояться людей. Комната вокруг говорила о ней больше, чем она сама. Фигурки героев и злодеев застыли на полках, словно паноптикум. Постеры на стенах слоились от времени. На мониторе компьютера тускло догорала вкладка с новой серией «Харли Квинн». Среди этого культа индустрии развлечений, сильнее всего выделялись учебники по психологии, тетради в конспектах, грамоты в рамочках. Прилежная студентка. Здесь живёт разносторонний человек. — Успела досмотреть? — Что именно, господин преступник? Как мило, оказывается, я господин. Это даже приятно. — Я про серию «Харли». — Нет, — честно, всё ещё дрожащим от страха голосом ответила девушка. — Жаль, она того стоила. Я осмотрелся внимательнее и зацепился взглядом за полку. Подошёл, протянул руку. Кунай. Настоящий. Я провёл большим пальцем по лезвию — тонкая боль, капля крови, надорванная латексная перчатка. Идеально. Не пластик. Не подделка. Хорошая сталь. В детстве мы с другом обсуждали «Наруто». Я тогда ассоциировал себя с Орочимару. Что ж, некоторые мечты сбываются. — Чего вы хотите? — А ты как думаешь? — я покрутил кунай в пальцах, проверяя баланс. — Деньги? — Нет, - их у меня хоть отбавляй. — Ценные вещи? — Нет. Я сократил дистанцию и наклонился почти вплотную. Её глаза — два озера страха и отчаяния. Крупные зрачки, мелкая дрожь ресниц. Прекрасно. — Моё тело? — еле слышно спросила она. Изнасилование? Как тривиально. Она серьёзно? — Почти, — я провёл остриём по её голени, оставляя тонкую красную нить. Кровь выступила мгновенно — яркая, живая, пульсирующая. — Моя жизнь? — она потупила взгляд и беззвучно заплакала. Слёзы текли по щекам, не встречая сопротивления. — Да, — выдохнул я прямо в ухо. — Пожалуйста, не надо… — Надо, Алиса. Надо. Имя — словно крюк. Оно входит глубже ножа. Я провёл новую линию по внутренней стороне бедра, почти у самой ткани шорт. Кровь впиталась в пижаму, расплываясь тёмным пятном. Она заскулила. Обещала всё. Просила пощады. Пресмыкалась словно траваядное перед хищником, что загнал её в угол. Глупая. Разве пощада когда-нибудь была в моём репертуаре? Я подошёл к компьютеру. Открыл YouTube. Нашёл нужный клип. Выкрутил звук на максимум. Басовая гитара ударила по рёбрам. Ударные — по вискам.

Что же! Им известно то, что ты борешься с собой. Они знают, что ты наполнен болью. Им известно, что ты приносишь себе боль. И твой упадок близок, слышишь?

По коже пробежали мурашки от звучания гитары, меня переполнила энергия. Я привык работать под музыку, пусть всегда понимал, что когда-нибудь это сведёт меня в могилу. Резать всяких дурачков гораздо приятнее под ударный ритм, а ещё музыка позволяет сделать каждое кровопускание особенным: например, мои убийства под «Rammstein» сильно отличались от убийств под «Nirvana». Я подстраивался под музыку, позволял ей вести свои руки. И в конце видел новую картину. — Пожалуйста, я ведь не сделала ничего плохого! — её голос прорывался сквозь гитарный шум, как крик через подушку. — Ты знаешь, что такое безумие? Я решил поговорить с ней. Не как с очередной шлюхой из подворотни. Как с равной. У нас же общие интересы. — Потенциально неизлечимое психическое расстройство, — ответила она, закусив губу. Тон — как на экзамене. Только голос дрожит, ведь экзаменатор вместо плохой оценки вполне себе может убить. — Прогиб засчитан, — усмехнулся я. — Хорошо. Ты умная девочка. Фанатка комиксов, - немного театрально окинул её комнату руками - скажи: Джокер безумен? Её растерянность была почти осязаема. Шестерёнки в голове заскрежетали. — Смотря в какой интерпретации… — Версия из «Харли Квинн». — Да. — Опиши портрет, - попросил я смотря прямо в её голубые глаза в которых отражался весь спектр эмоций, а также мои, зеленые словно яд. — Классический социопатичный нарцисс с химическим дисбалансом парасимпатической нервной системы. Цитата. Умница. — Именно так, — я подтянул компьютерное кресло и сел напротив. — И такой человек проявил бы жалость? — Н-нет… — Так почему я должен? — Вы не Джокер. Вы человек. Вы хороший человек, я уверена. Вы ведь основали целый благотворительный фонд, я уверена вы добрый человек. Она подлизывалась. Хорошо, чёрт возьми. Я резко, без предупреждения, воткнул кунай выше колена. Крик — настоящий, животный, раздирающий. Кровь хлынула не сразу — сначала тёмной струйкой, потом обильно, густо. Я провернул лезвие, смещая чашечку. Хруст. Ещё крик. Она зашлась в нём. — Вот именно. Я не Джокер. Я существую. И могу причинить боль. Я зажал ей рот ладонью. Наши лбы соприкоснулись, стоило наклонится к ней вплотную, я буквально вдыхал этот аромат боли, страха, отчаяния с металлическим привкусом крови. Она зашипела сквозь зубы: — За что? — еле слышно, последние слова в её жизни и в них дикое желание узнать правду. — Нет причины. Ты случайная жертва. Если бы у меня была система, меня бы давно нашли, - благородно не оставил её без ответа. Я расширил рану, вытащил кунай. Кровь залила бедро, стул, пол. Глаза её закатились, все тело было пропитано потом, а стул в моче, прежде чем она отключилась, организм не выдержал. Возможно, находись здесь версия меня пятилетней давности, я бы даже пожалел Алису за сходство вкусов. Но здесь оказался я нынешний — и мне было искренне насрать. Если жалеть каждого, с кем у меня есть сходство, придётся обходить стороной всех зеленоглазых брюнетов, любителей мяса, жестоких психопатов-убийц — и так до бесконечности. Поэтому я давно потерял жалость к своим жертвам и работал исключительно потому же, почему включал музыку во время процесса… Это сила привычки. У меня был выбор — до последнего. Первый раз я остановился, второй раз задумался, на третий уже резал, не моргнув. Теперь это как дыхание: задержишь — и лёгкие рвёт на части. Макдональдс, больница, парк… Место не важно, когда в голове один и тот же звук — треск рёбер под лезвием. Ежемесячно я стабильно убивал хотя бы одного человека, дабы просто иметь возможность спокойно выходить на улицу и посещать без происшествий свою вторую, основную работу. Ладно, хватит предаваться философии и самокопанию. Я закрыл глаза и прислушался к музыке: композиция, поставленная в начале, закончилась, и началась следующая, которой я позволил уже иначе вести мои руки.

В твоих глазах печаль, Презрение и боль, Что сидя-я-я-ят внутр-и-и-и. Тебе не просто жаль. Владеют тобой… ненависть и стыд.

Я прочувствовал песню на себе и принялся интерпретировать свой взгляд на неё на человеческом холсте. Начал с того, что нанёс два глубоких диагональных пореза на глаза девушки, задевая брови и лоб — поставил крест, олицетворяя идею того, что она не хочет видеть этот мир, ну и, конечно, полностью уничтожив роговицы. В уголках её глаз скопились капли крови, стекая солёным следом по бледной щеке к уху. Казалось, будто Алиса плачет. Слова о боли внутри я воспринял буквально: вскрыл ей грудную клетку, ломая рёбра, дабы получить возможность выпотрошить. Достал наружу внутренние органы с хирургической точностью — недаром закончил медицинский. Работать одним кунаем без специализированного инструмента было тяжело, это больше походило на «кровавого орла». Но у меня получилось реализовать идею и не повредить девичье сердце. Поэтому, когда я с трудом закончил и зафиксировал её грудную клетку в виде распахнутых дверей, показывая тот самый «внутренний мир», то начал второпях искать по дому любую чёрную краску. На рабочем столе нашёлся черный лак для ногтей, и, хотя он был слишком густой, я смог вылить его на ещё недавно бьющееся сердце. Конечно, способ показать гнилую душонку довольно тривиальный, но я хожу налегке и всегда импровизирую с помощью подвернувшихся под руку предметов. Конечно, у меня был с собой небольшой рюкзак, где я хранил перчатки и один медицинский халат, которые всегда уничтожал после завершения работы. К сожалению, из-за песни кляп так и не понадобился. Ну… бывает. Зачастую я растягивал удовольствие и творил почти всю ночь, но на Алису у меня ушло не больше часа, и умерла она почти сразу. Так что, дабы не позорить её перед коронерами и не портить концепцию, достал нижнее бельё из её рта. Когда я долюбовался новым творением под названием «Pain», обмакнул в ещё не засохшую кровь средний и указательный палец, после чего оставил на стене свою подпись: какой хороший художник не укажет авторство? На прощание для симметричности выбил ей с помощью куная вторую коленную чашечку — с изувеченной одной картина казалась незавершенной. Убедившись, что не оставил никаких следов, я вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Музыку я предусмотрительно выключил, чтобы не привлекать больше излишнего внимание этой ночью, а то после той служебной машины, проехавшей буквально по единственной здесь дороге, до сих пор немного беспокойно. Я не стал сразу уходить из дома, а зашёл на кухню и сжёг запачканный медицинский халат, что всё это время был на мне, следом перчатки. Сгорели они довольно быстро, а я остался в практически чистой одежде. Кунай же просто закинул в смесь хлорки и отбеливателя, найденные в ванной комнате под раковиной. Запах стоял невыносимый: если надышаться парами этой дряни, то голова начнёт кружиться почти сразу, а лёгкие загорятся. Но я не дурак, поэтому, ликвидировав все улики, пошёл к выходу, к сожалению, парадному… Адреналин затуманил осторожность — я даже не услышал скрип тормозов под окном. За дверью меня встретили два полицейских при исполнении — белый и азиат, — которые явно не ожидали увидеть меня, а я — их. — Добрый ночи, я лейтенант Уэйн Ригсби, это мой напарник, сержант Кимбел Чо, — представился один из них, показывая удостоверение. — Доброй ночи, — на автомате ответил я, прикидывая варианты отступления. — Нам поступила жалоба от Ваших соседей в связи с громкой музыкой, — сказав это, Ригсби посмотрел на окна комнаты, из которой ещё недавно разносился шум. — Ах да, простите, это всё моя девушка, забылась за учебой, скоро экзамены — постарался выдавить из себя самую милую улыбку, на которую только был способен. — Не могли бы Вы позвать её к нам? Что? — А для чего она Вам? — Для того, чтобы выписать ей штраф. Само благородство, белый, сука, рыцарь. — Так выпишите его на моё имя, — начал выкручиваться, ведь владелица уже час как была мертва. — Нет, нам нужна именно она. — Не знаю, что на него нашло, но из-за такой бытовухи, как громкая музыка, коп вёл себя слишком напористо. — Ладно, мы скоро к Вам с ней выйдем, — я хотел воспользоваться ситуацией и сбежать через заднюю дверь, пока они меня ждут у парадной. — Не стоит. Хоть она у Вас и как минимум слабослышащая, — сказал он, намекая на музыку, — но точно не глухая. Просто позовите её. — Конечно, летенант. Сука! Открыв входную дверь, несколько раз для вида позвал Алису. Конечно, ответа не последовало. — Она наверное… в душе, — язык вдруг стал ватным. Лейтенант переглянулся с напарником. В его глазах мелькнуло то самое выражение — как у того таксиста в Бруклине, который слишком внимательно разглядывал пятна на моей рубашке. Тогда я успел скрыться… Я медленно пятился от двери, готовясь к рывку до задней двери или хотя бы окна. — Подождите! — Кимбел двинулся за мной. Где-то сзади щёлкнул кобура Не знаю, что их заставило отнестись ко мне с таким подозрением, но два «господина» зашли в дом вместе со мной. Сказать, что я был в шоке — ничего не сказать. — Откуда запах гари? — принюхиваясь, поинтересовался второй полицейский, Кимбел, до этого не произнёсший ни слова. — Алиса неудачно пыталась приготовить курицу в духовке, — глупая ложь, но из-за волнения в голову не лезло ничего более толкового. — Присаживайтесь пока на диван, пойду проверю, что она там делает, и сразу спущусь к Вам. — Хорошо, — хоть лейтенант Ригсби это и сказал, но смотрел он на меня так словно соверши я хоть одну ошибку — и меня ждёт пуля в лоб, для убедительности держа руки на кобуре, которая уже расстёгнута. Пока я поднимался по лестнице, театр одного актера продолжался. Помогло ли он в этот раз? Глупый вопрос. Я даже не успел подняться по лестнице, когда на меня навёл оружие Кимбел: — Стойте на месте и занесите руки за голову! Я посмотрел на азиата и медленно сложил руки за головой. Как оказалось, сдал меня чёртов кунай, замоченный в химии, ведь из головы совсем вылетело, что кухня общая с гостиной, и не заметить дурно пахнущую жижу с кровью очень тяжело. В итоге я не выдержал и засмеялся от нелепости всей этой ситуации. Меня, человека, что несколько лет скрывался от полиции, любимца публики, человека, что поднялся из грязи в князи лишь на желании резать людей и иметь на это законное основание, подставила музыка. Это было настолько смешно, что, даже когда на меня надевали наручники и обнаружили тело девушки, я не прекращал смеяться. Глупо всё это. Впрочем, я не сожалел. Последнее моё творение было одним из самых лучших. Следствие прошло быстро: все улики против меня лежали на поверхности, а я не стал строить из себя агнца божьего и признал вину по каждому из привязанных ко мне дел. Даже от адвоката отказался. Суд надо мной тоже не стали растягивать. Присяжные не смотрели на мои былые заслуги в медицине или все спасённые мною жизни — их волновали только мои убийства. Но на один месяц, мой последний месяц я стал главной звездой телевиденья и интернета. Каждую мою фразу разбирали на цитаты. Не сказать, что для меня впервой было стоять перед камерами, довольно часто ко мне обращались СМИ для комментариев по поводу медицинских вопросов, развития здравоохранения, событий в мире связанных с хирургией. Им нравилась, что ролики со мной собирали женскую аудиторию и привлекали внимание жадных до красавчиков женщин. В итоге, тринадцатого мая две тысячи двадцатого года суд присяжных вынес свой вердикт. Приговор зачитала чернокожая женщина: — Жюри присяжных признало Доктора Джонатана Майлза виновным по всем пунктам. Вердикт я принял с гордо поднятой головой. Не стал распинаться о сожалении, не клянчил прощения у семей жертв. В последний момент, когда приводили в исполнение приговор, меня утешала одна мысль: вокруг меня непостижимым образом сложился настоящий культ. В конце концов, кто не заинтересуется личностью, сочетающей в себе мирового светила хирургии и маньяка с сотней жертв? Такой дуальности — спасителя и убийцы в одном лице — мир еще не видел. Если, конечно, забыть про мать Терезу, но она была просто — сукой. Возможно и моё имя станет нарицательным? Последнее, что я увидел перед тем, как мир накрыла чёрная плёнка и я ушел во тьму, — лицо Алисы. Она смотрела всё с тем же страхом и ужасом, который были на её лице в момент, когда я закончил работать с ней. Интересно, они нашли мои тетради с черновиками? Улыбка сама прилипла к губам… Я думал, что ухожу во тьму…