История одной твари: Томление Духа

— Здравствуйте, доктор Бредфорд, — светловолосая телеведущая поприветствовала гостью в летах, Барбару. Ещё месяц назад та считала себя моим наставником. И сейчас по обратную сторону телевизионного экрана она выглядела опечаленной. — Здравствуйте, Джудит. — Конечно, жаль, что мы с вами встретились по такому поводу. Но эту тему действительно нужно обсудить. Ведущая прямо указала на главную тему этого выпуска — меня.       Моё заключение год. Суд завершился одиннадцать месяцев назад, а сегодня приговор планировали привести в исполнение… Смертная казнь. Переживаю ли я по этому поводу? Нет. Расстраивает ли то, что мне придётся умереть молодым? Затрудняюсь ответить. Моя жизнь переполнялась разными событиями и людьми, скучать не приходилось. Натрахался я на девять жизней вперёд: всё-таки быть знаменитым и богатым нейрохирургом со смазливой внешностью в огромном мегаполисе не так уж и плохо. Возможно, где-то сейчас бегают мои дети, о существовании которых мне ничего не известно. Своих произведений на человеческих холстах я оставил тоже немало. Войду в историю, как Ван Гог — безумный гений, не понятый при жизни. Потому смерть в тридцать два — сущий пустяк. — Доктор Бредфорд, что вы можете сказать о своём лучшем ученике теперь — когда о нём всплыла вся пугающая правда, а приговор вскоре приведут в исполнение?       Да, давайте, коршуны чёртовы. Я ещё не успел копыта отбросить, как вы привели моих «друзей» и какую-то шлюху, которую я видел единожды в туалете ночного клуба, назвав ту моей девушкой. А теперь ещё и хотите, чтобы человек, который дал мне возможность жить так, как мне нравится, и верил в мой талант, начал поливать меня говном. Нет, я, конечно, понимаю: рейтинги — это святое, но чёрт, совесть тоже надо иметь… Хотя, наверное, не мне об этом говорить. — Он мог стать тем, кто возвращает души из тьмы, — её голос дрогнул. — Но выбрал роль того, кто их туда отправляет, — Барбара говорила до смерти уставшим голосом. Даже боюсь представить, сколько ей пришлось пережить за эти месяцы из-за меня. — Я считала его моим лучшим учеником. Джонатан необычный студент. Поначалу он был неогранённым алмазом. Год за годом я шлифовала и шлифовала его. Ещё немного, и Джонатан засиял бы в полную силу. А я смогла бы спокойно уйти на покой. Зная, что мне есть достойная замена. — Прости, Барб, но мы оба понимали, что мне не стать твоей заменой.       Дальше моя наставница рассказала о главной проблеме: в мире не существовало специалистов её уровня. К ней приезжали пациенты со всех стран, а очередь выстраивалась на несколько лет вперёд. Барбара была той, кто давал людям надежду, чинила то, что не могли другие. После её золотых рук люди, приезжающие на инвалидных колясках, уходили на своих двоих, а слепые обретали зрение.       Её заслуженно считали новым мессией. Сама Барбара нередко корила себя за то, что не способна помочь каждому нуждающемуся. Поэтому-то она искренне надеялась вырастить из меня достойную замену.       Мы с ней были, как сын с матерью: каждый при помощи другого компенсировал недостаток любви. Но, если со временем я ещё больше ужесточился, и мне стало плевать на подобные сантименты, то она, наоборот, лишь больше проникалась ко мне любовью и сочувствием. Никогда не забуду её долгие и нудные лекции о том, что своим распутным образом жизни я закапывал свой талант. В такие моменты она действительно напоминала мать, поучающую несмышлёное чадо.       Эхом в мыслях прозвучал наш последний с ней разговор в тюремной комнате для посещений: — Зря ты пришла, Барб, — снял трубку для связи с посетительницей я неохотно. Но ещё меньше мне хотелось сидеть под её прожигающим взглядом и в молчании по ту сторону бронированного стекла между нами. — И это всё, что ты можешь сказать, Натан? — вздохнула она, прикрыв глаза, а после посмотрела на меня исподлобья, как-то слишком угрожающе для столь милой женщины. — За что ты так со мной, Джонатан? Неужели я дала тебе недостаточно?       Вопросы лились ручьем: смятение, растерянность, злоба и непонимание переполняли Барбару. — Ты здесь не при чём, но ты и так это знаешь, — на прощание захотелось поговорить с ней откровенно. Без утаек и лжи. — Просто такой уж я человек, таким родился и таким, видимо, умру. Знай, что здесь нет твоей вины. Или чьей-либо ещё. Разве что только его… — Никто не может таким родиться, Джонатан, — резковато ответила она. — Ты резал, жёг, пытал людей превращая их в подобие скульптур. Ради чего? — Чтобы насытить того зверя, что скребётся под рёбрами… И запечатлеть эту красную поэзию на человеческом холсте, — гладкие, как лезвие, слова сами текли из моих губ. — Я не Ван Гог. Я — палитра из плоти и диагноз, который ставит сам себе. Нож не винят, что он режет. Но я-то знал — в моих руках сталь всегда оживала, обретая волю. Хирург спасает. Палач казнит. А я — тот редкий случай, когда одно перетекает в другое, как артериальная кровь в чёрные чернила. Это не мастерство. Это откровение       Барбара отпрянула, будто от удара током. В её глазах мелькнуло то самое выражение — как в тот день, когда я впервые вскрыл череп живого человека. Не ужас. Не гнев. Понимание.       Правда в том, что у меня никогда не было цели стать новым спасителем в мире нейрохирургии. Я впитывал знания, как губка, чтобы ещё лучше творить, а в медицинский пошёл, чтобы практиковаться и хоть немного утолять жажду крови, преследующую меня на протяжении жизни. Но Барбара этого не знала и списывала многие мои поступки на относительную юность. Поэтому даже не представляю, какое потрясение она пережила, когда узнала, что знаменитый «Джей» — её любимый ученик. — Как вы считаете, почему он начал убивать. Ведь его серия убийств началась больше шестнадцать лет назад, а первой жертвой стала Эми Браун, студентка Университета имени Джонса Хопкинса?       Глупый вопрос, ведь ответ Барбаре в любом случае неизвестен. Впрочем, пусть болтают на эту тему, мне не жалко. — Если бы я знала ответ… — её губы дрожали, а слова давались тяжело. — Видите ли, Джудит, Джонатан был идеальным учеником. Его руки… — я посмотрел на них. — Эти руки могли творить чудеса — возвращать надежду, поднимать на ноги отчаявшихся. Я молилась, чтобы его дар был от Бога. Но теперь понимаю — это был дар от кого-то совсем другого. Он не просто использовал медицину как тренировочную площадку. — горькая усмехнулась она, пока одинокая слеза скатилась по её морщинам. — Он превратил священнодействие в изощрённый перформанс. Каждая операция — репетиция. Каждый пациент… — практически затихла она. — непроизвольный соучастник… И самое страшное — мы все ему аплодировали. А ты всё такая же умная, Барбара, несмотря уже на преклонный возраст.       Я не стал слушать их разговор дальше, а просто отключил телевизор и откинулся на спинку дивана поудобнее. Для последних часов жизни мне предоставили специальную камеру со всеми удобствами и даже принесли на ужин особое блюдо из ресторана с тремя звёздами Мишлен. Мне часто доводилось там обедать. Конечно, это влетало в копеечку, но того стоило.       Предаваясь своей последней трапезе, я не мог отбросить мысли о грядущем. К сожалению, бытие атеиста накладывает свой отпечаток. По мнению многих, мне место в аду: в самом горячем котле, что там только найдётся. Но я-то понимал, что меня ждёт лишь забвение и пустота. К счастью, времена электрического стула давно прошли, и мне просто введут смертельную инъекцию, благодаря которой я почти безболезненно погружусь в вечный сон.       Конечно, меня это не сильно пугало, точнее, вообще не пугало. Но сожаление о том, что я попал во всю эту ситуацию из-за своей любви к музыке, немного раздражало. Ведь даже сейчас мне захотелось включить её и ждать неизбежного под какую-нибудь из любимых групп. Как говорится: «Уходить — так под музыку!». Немного порывшись в телефоне, который был сопряжён с колонками по Bluetooth (да, мне даже телефон дали), я выбрал песню, идеально подходящую под ситуацию.

Это не просто гнев. То, что живёт во мне, Пыталось вырваться из-под контроля. Прошу, беги скорей, оно меня сильней, Оно так хочет вырваться на волю, Крадётся за тобой и повелевает мной.Оно просыпается, учуяв ночь. Оно глубоко во мне, в моих мыслях, в глубине. Никто не сможет мне уже помочь, унять эту боль. Оно сидит внутри, оно мной управляет. Овладевает мною, словно я монстр! Я ненавижу всё, что во мне живёт, Повелевая мной, словно я монстр!

      Именно сейчас эта песня как никогда в тему, меня аж трясти начало, ведь уже прошёл месяц, а я никого даже слегка не порезал. Это невыносимо: жажда крови стала настолько сильной, что меня скрючило в бараний рог. Она всегда была сильнее меня. Но, к сожалению, рядом нет никого, только я и мои демоны, кричащие, что я должен убить, распотрошить, раскромсать, порезать и выебать. Желательно, конечно, всё это с разными людьми, но сейчас как-то даже не принципиально.       Именно поэтому я и не хотел затягивать процесс моей смерти надолго. Каждый следующий день становился хуже предыдущего, и, как назло, меня держали исключительно в одиночной камере: если посадить меня сейчас с кем-нибудь — вынести ему такой же смертный приговор. Поэтому я терпел и радовался тому, что меня признали вменяемым и не посадили в психушку, как какого-нибудь Джокера, ведь там бы я действительно и сошёл с ума окончательно, а тут…       Тут я всё ещё в своём уме, хоть мной и овладевает жажда крови. Поэтому я терпел, стиснув зубы, когда придёт кто-нибудь из сопровождающих и наконец прекратит мои мучения, подобные волнам: они то накатывали, то отступали. Но самое забавное заключалось в том, что никто из наблюдающих так и не зашёл ко мне, видя со стороны мои боль и страдания. Это логично: смысл волноваться о здоровье заключённого, которому осталось жить несколько часов?       От комичности ситуации, где я — человек, который совсем недавно был на верхушке пищевой цепи, парень, что уже в тридцать жил в шикарном пентхаусе и имел современный спорткар, — в итоге лежу сейчас и физически страдаю от того, что не могу убивать, я начал смеяться. Смех был безумный, словно крыша моя окончательно слетела, но несколькими минутами позже всё-таки взял себя в руки.       Справившись с припадком, выключил музыку, чтобы она не давила на меня, и просто сидел, ожидая чертового конца. Где-то через час ко мне наконец пришла охрана; забавно, но у них с собой уже наготове были дубинки с шокерами. Видимо, моё представление не осталось без внимания, но признавать меня невменяемым было уже поздно. — Встаньте лицом к стене. Руки за спину.       Я не стал сопротивляться. Конечно, я мог бы попытаться выхватить у одного из них оружие и забить хоть кого-то до полусмерти, чтобы успокоиться, но это не имело смысла. Тем более, мне уже известно, что на моей казни будут репортёры и родственники пострадавших. Предстать перед ними я хотел во всей красе, а не с разбитым лицом, перемазанном кровью. — О да, кровь, — тихо, одними губами, чтобы никто не услышал, добавил я.       Наручники на мне защёлкнули быстро, сразу повели к выходу из камеры. Снаружи оказалось ещё два охранника, но у этих имелись автоматы, заряженные резиновыми пулями — на всякий случай. Когда мы оказались снаружи, меня повели по длинным коридорам. Моя камера находилась в отдалении от основного тюремного блока, поэтому никаких киношных улюлюканий толпы из-за решёток в мою сторону не было. В окружении охранников я дошёл до кабинета для приведения в исполнение моей казни.       Внутри находились только специальное кресло, на котором меня должны были крепко зафиксировать, пульсоксиметр, дабы подтвердить остановку сердца, капельница, через которую поступала бы смертельная инъекция, и молоденькая медсестра.       В кабинет я зашёл с гордо поднятой головой и ровной осанкой, глаза мои излучали уверенность, а вид так и кричал о том, кто тут хозяин ситуации. Я сразу заметил двухстороннее зеркало внутри. Похоже, умирать буду, глядя на своё отражение — эти сволочи добились того, чтобы во время процедуры кресло подняли, и по ту сторону зеркала моё лицо можно было хорошенько рассмотреть. Задокументировать. И это я ещё убийца-психопат? Эти животные даже на моей смерти решили заработать и показать всем, как я страдаю в предсмертных муках. Но, к их сожалению, моё лицо было абсолютно равнодушным, а вид — до самого конца величественным.       Медсестра жестом указала на кресло. Её лицо было белее больничной простыни, а под глазами тёмные круги — будто готовилась к казни она, а не я.       Я молча занял положение. Не стал замечать, как её пальцы судорожно дёргают ремни, затягивая их до хруста в суставах. Сначала запястья. Потом лодыжки. Затем — словно вспомнив, с кем имеет дело — добавили ещё три ремня через грудь и один через лоб. — Не переживайте, — пробормотал я, наблюдая, как её ногти впиваются в нейлоновый ремень. — В прошлые разы я убивал только под музыку.       Она фыркнула — не то нервный смешок, не то предсмертный хрип. Прибор для измерения пульса соскользнул с её дрожащих пальцев, упав мне на колени. Когда она наконец закрепила датчики, монитор выдал ровную линию в 68 ударов — будто я медитировал в спа-салоне, а не ждал смертельного укола.       Но главное представление началось, когда она взяла катетер. Игла танцевала в её пальцах, как пьяная балерина. Первая попытка — промах. Вторая — кровь выступила каплей рубина на моей ладони. — Боже… простите… — её шёпот напоминал скрип несмазанных дверей морга.       Я лишь улыбнулся. После стольких лет игры в Бога было забавно наблюдать, как простой смертный боится сделать мне больно. — Да не трясись ты так, не убью я тебя. Сама видишь, в каком я положении, — попытался успокоить её. Неприятно, когда вместо вены прокалывают здоровенной иглой мышцы. — Н-надеюсь, — ответила мне дрожащим голосом девушка и наконец попала в вену.       Когда подготовка была закончена, а к катетеру присоединили трубку, кажется, с тиопенталом натрия (но могу и ошибаться, я всё-таки хирург, а не химик), кресло со мной начало подъем под прямым углом к полу в угоду публике. Когда я завис над полом в стоячем положении и держался только за счёт ремней, движение кресла остановилось, а из динамика в углу помещения зазвучал голос: — Доктор Джонатан Майлз, сейчас в исполнение будет приведён ваш смертный приговор. У вас есть последнее слово? Как мило с их стороны, что даже сейчас они обращаются ко мне «доктор». — Я, Джонатан «Джей» Майлз, не оставляю после себя раскаяния. — драматическая пауза и уверенный взгляд в камеру, — Мои работы — не преступления. Это откровения, вырезанные на живом пергаменте. История запомнит меня двояко: гением, возвращавшим свет угасающим глазам и тем, кто открывал потемки в тех, кто слишком долго считал себя непогрешимым. Вы поймали не преступника. Вы остановили хирурга, вскрывавшего гнилую суть человеческой природы. — Невольно усмехнулся я. — Скальпель не винят за то, что он режет — его берегут как инструмент. Мои картины написанные кровью, переживут ваши моральные догмы. Ведь искусство — единственная форма бессмертия, достойная таких рук, как эти, — было неудобо, но в меру своих возможностей показал им фак. Уходить — так красиво. И, как я говорил, под музыку. — Хорошо, мы вас услышали. Сейчас по вашей последней просьбе заиграет песня. Прощайте, Доктор Майлз, — сказал неизвестный мне мужчина и отключился, а дальше залилась музыка.

Все эти годы Ждал и верил. Все эти годы Ждал и сеял. Лишь то, что я всегда хотел для себя. Мне не важен твой взгляд. И твои сотни идей. Всё, проваливай к чёрту, Скройся поскорей.

      О да, детка! Обожаю, сука, символизм. Последнее моё творение «Pain», и ухожу я под эту группу с песней, что идеально подходит для моей кончины. Будь у меня чуть больше времени в заключении и возможность убивать, я бы написал чёртовы мемуары. Но, к сожалению, я ухожу в прямом эфире под эту песню, сказав на прощание довольно неприятную для оставшихся в живых правду. — Оно того стоило, — сказал я лишь одними губами и улыбнулся. Последнее, что я услышал: «Пасть закрой». И я её закрыл, проваливаясь во тьму.

ВНИМАНИЕ: ВЫ ОДИН ИЗ ПОБЕДИТЕЛЕЙ В ЛОТЕРЕЕ НА ПЕРЕРОЖДЕНИЕ, СЕЙЧАС ВЫ БУДЕТЕ ПЕРЕБРОШЕНЫ В ОСОБЫЙ МИР, ГДЕ СМОЖЕТЕ УЗНАТЬ ДЕТАЛИ И НАСТРОИТЬ СВОЕГО ПЕРСОНАЖА, А ТАКЖЕ ПОДКЛЮЧИТЬСЯ К СИСТЕМЕ. ПОЗДРАВЛЯЕМ ВАС!

— Что?! — спросил я у вдруг появившегося передо мной баннера в отражении зеркала и снова отключился.