Fear.

Звёзды немой россыпью сверкали на небе, слабо освещая немой тёмный лес. Ночь выдалась на удивление тихой и безопасной, безмолвной, даже слишком, а потому совсем мёртвой. Ветер порывом в тысячи рентген мягко прошёл по верхушкам сосен, будто лаская их, от чего и без того бурые иголки стали, кажется, ещё ярче. Где-то там, посредине, на плите из бетона и камня — непривычно белом среди бушующего зелёного моря расположился отель "Полесье". Как только луна полностью вступила в свои права, свет упал на калейдоскоп мелких окон, украшающих здание. Ночь, чьё предназначение было слишком неоднозначно, кажется, норовила заглянуть в каждое, узнать, что происходит нынче у людей. Множество разных людей, среди которых военные, простые добровольцы, рабочие... Здесь — две женщины, ведущие о чём-то живую беседу, дальше — незатейливого вида люди, одетые слишком обычно, которые такими же обычными синими ручками пишут очередной указ на расстрел. После них — солдаты, врачи, коммунальщики... Тонкая полоска света досталась и одинокому мужчине, меряющему шагами своё небольшое помещение. Время было позднее, не критичное, но почему-то он решился снять только пальто. Бледные пальцы, цепляясь в замок, покоились на пояснице, пока их хозяин наворачивал по комнате двадцатый круг. Один за другим гаснули лампы, предоставляя луне возможность полностью насладиться своим полномочием. "Полесье" погасло, и только дава небольших окошка на одном этаже продолжали неугомонно сверкать в темноте. Борис думал. Думал, потирая тяжёлые кисти, взвешивая, перебирая в голове события. Слишком многое нужно было сделать, слишком многое уже было сделано. Слишком многое, но недостаточно. Между тем, среди мыслей о ядерном реакторе, людях, погибающих на глазах, о сотен тысячах рабочих, которые нужны в Припяти уже завтра, в голову зампредседателя просачивались мысли о той ночи. Борис замер. Замер, будто бы пытаясь понять, — почему снова наткнулся на этот камень среди бурлящего потока связных, аккуратных и главное — нужных мыслей? Его взгляд устремлён куда-то в пространство. Наверное, мужчина ждёт, пока ненужная мысль оставит его, растворится в темноте, и вернёт место всё ещё бушующему под носом ядерному беспределу. Но она не уходит. Напротив, сильнее вплетается в корочку мозга, и Щербина сдаётся. Ему не осталось ничего, кроме как позволить этому потоку подхватить себя и унести в совершенно другом направлении. Сломавшись под натиском своих рассуждений, Борис присел на кровать и зачем-то устремил взгляд в стену напротив. Что он может сказать Валерию о той ночи? Ничего. Ничего и слишком многое, только вот слова комом стоят поперёк горла, и мешают сделать вдох каждый раз, как Щербина пытается выдать что-нибудь связанное. Борис вытянул вперёд левую ладонь, и принялся внимательно рассматривать ямку у запястья. Именно там в тот раз задержались пальцы товарища Легасова, только вот Борис не умел наслаждаться. Близостью, теплом, человеком. Он был одинок. Одинок во всём своём естестве, от военной службы и до проклятого Чернобыля, а потому губы Валерия, так нелепо, но смело нарушившие личное пространство зампредседателя, обратили политика в полную боевую готовность. Тогда, когда ладонь Легасова оказалась на его шее, Борис отстранился. Запредельный ужас, сверкнувший под стёклами толстых очков едва ли можно было описать словами, и Щербина, — видит бог, — не знал что сказать. — Валерий, я... — Не стоит. — Оборвал его Легасов, покачав головой. На лице учёного лишь на мгновение вспыхнула нелепая ухмылка, прежде чем академик развернулся в сторону отеля, достав сигареты. — Нет, ты не...— Борис сделал шаг навстречу, и кажется, развернувшийся к нему на каблуках Валера создал собой новый порыв ветра, в десятки раз смертоноснее, чем радиоактивный, чернобыльский. — Нет, Борис. — Спокойно отозвался Легасов, пряча руку в карман. — Я всё понял правильно. А затем он ушёл. Просто удалился своей привычной, слегка скованной походкой обратно, оставив Бориса в одиночестве.