Fear.

Сизый дым тонкой струйкой тянулся вдоль потолка, огибая старый, пыльный советский плафон и медленно, лениво вытягивался в приоткрытую форточку. Часы мерно шли вперёд, отсчитывая рентгены, получаемые каждым человеком, находящимся в Припяти этой холодной ночью. Люди, находящиеся в Полесье, несомненно, получали втрое больше, но кого это сейчас волновало? Валерий перевернулся на спину и открыл глаза. Тяжесть, плотно покоящаяся в его груди никак не желала уходить. И правда. Чего же ещё он мог ожидать? Что Борис раскроет объятия и бросится к нему, да ещё прямо посреди улицы? В самом деле? Учёный, прокрутив эту мысль, крепко зажмурился. Ему никак не давал покоя бездумный поступок, совершенный накануне. И хотя за окном уже близился рассвет, спать не хотелось. Мужчина с трудом поднялся с кровати и прошёлся вдоль стола, оглядывая бумаги и чертежи. Единственная отдушина и единственный выход ученый ещё с юных лет находил в работе и сигаретах. Только они, пожалуй, могли перебить даже самые мрачные мысли, но сейчас он слишком устал. Слишком... Легасов снял очки и потёр переносицу, а затем вздохнул и опустился на стул. Слишком устал.

***

Манжета, пестрящая изумрудом в тонких лучах рассвета ярко подчёркивала сияющее белизной запястье. Вокруг шеи мужчины обернулся черный галстук, завязанный на аккуратный узел чуть ниже воротника. Борис методично поправлял каждый сантиметр своего костюма, и хотя до подъёма оставалось долгих два часа, ему это казалось правильным. Он внимательно взглянул на себя в зеркало, задержал взгляд на собственных пепельно-голубых глазах. Пустых и погасших обычно, но сейчас что-то было явно иначе. Наверное, они приобретали такой оттенок всякий раз, когда дверь закрывалась за спиной политика, и вспыхивали вновь, когда он выходил сутра из своего номера. Щербина — настоящий мастадонт политического управления, жёсткий тиран и диктатор, и пускай многие коллеги считали его за идиота, именно этот человек знал, что такое власть, но сейчас что-то было не так. Сейчас, казалось, этот огонь горел прямо здесь, посреди ночной закрытой комнаты, и освещал собой все пространство вокруг. Подъем. Утро, завтрак, заседания, работа, а затем короткий отдых, давно уже не приносящий облегчения. Отель, палатки, округа станции, военные броневики и шеренги с припасами, техникой, химией... Жизнь ураганом кружила уставших людей, бессилевших от радиации все больше с каждым днём. Они тянулись, будто старый состав, по рельсам-коридорам, кругами, не в силах найти своё депо. Валерий ощущал эту чёрную, липкую смазку пространства, которая на помогает вертеть застрявшие в зыбких ямах колёса. Рельсы давно уже осели в грунт. Так что теперь все просто тащатся, словно мёртвые странники, вдаль. Туда, откуда несёт на восток радиацию тот самый мёртвый восточный ветер. Потёртая ложка, отливающая серебром, не давала нужного оптимизма. И даже сидя затем за столом заседаний, Валерий так и не дождался желанного облегчения. Он не решался поднять взгляд на Бориса. Не решился за завтраком, не решился вчера, не решится и сейчас. — Товарищ Легасов, Вам есть что добавить? — Нет, товарищ начальник. — Коротко ответил Валерий, поправляя пиджак. Его взгляд был бесстрастно устремлён в стол. — Всё точно так, как в отчётах. Увы.