Fear.

Напряжённый, словно струна, Борис наблюдал за каждым проходящим мимо человеком. Каждый день, каждый час он не спускал взгляд с тех, кто оказывался рядом с Валерием. Последний разговор с Чарковым был не случайным. То, что когда он зашёл в комнату, там сидел чёртов человек в чёрной шляпе, — не случайно, и каждый раз, когда Борис замечал, что Валерий снова подвергался допросу, что-то больно щемило в старой груди. Весна. Отнюдь не та цветущая, яркая пора, призванная растопить лёд в сердцах людей, а весна, сурово и беспощадно борющаяся за место под солнцем. Та весна, которая заметается на просторах Сибири, когда природа предпринимает очередную попытку растопить многолетние снега. И в очередной раз, у неё не выходит, и сердце Бориса вновь покрывается льдом. Одежда зампреда снова стала донельзя идеальной, походка — резкой, решительной, а лицо — суровым и непроницаемым. Дела ведомства неожиданно пришли в полный порядок, точно так же как и дела его комитета по расследованию, — доставалось каждому, да в полной мере, и всем вокруг казалось, будто вокруг них разверзается холодный ад. Жёсткие приказы, лезвием режущие кожу на руках и лицах, и тон, которым Борис их отдавал. Тихий и беспощадный, — таким стал зампред за считанные дни, и эти люди были правы, — ад разверзался. Только не вокруг них, а внутри человека, который каждую свободную минуту за закрытыми дверями отчаянно бил по кнопкам телефона, в надежде дозвониться до Москвы и вразумить людей, плотно засевших в креслах. Беспощадных и так досадно далёких, будто боги, сидящие на вершине Олимпа. Никому из них не было дела до жалкой Земли, и каждую ночь, когда Москва уходила передохнуть, каждый раз Борис разочарованно бросал трубку обратно и долго прикрывал руками уставшее лицо, собирая внутри себя пепел сожжённых надежд. И в один из дней, наконец убрав от лица ладони, он заметил человека, тихо стоящего в проёме приоткрытой двери. А затем он развернулся и молча ушёл, открыв взору гнетущую пустоту коридора. Борис знал, что ему нельзя сорваться и побежать следом. Было не так досадно умирать самому, чем видеть, как умирает другой, особенно когда этот человек точно так же каждую ночь сидит, подпирая собой стену бетонной камеры, куда его по ошибке загнала судьба, скуривая за ночь столько сигарет, чтобы было достаточно заглушить ноющую боль внутри. Мир рухнул для Валерия Алексеевича Легасова после первого же допроса, и отнюдь не потому, что это было опасно для него самого. Всё было кончено. Для него, для Чернобыля. Для Припяти, но пока что не для Бориса. Этого Валерий допустить не мог. Затягивая глубже сигаретный дым, учёный устало прикрыл глаза. Какой же глупой получилось та ночь. Глупым получилось и касание запястья, и невежественная надежда на то, Борис действительно станет играть в подобные игры. Легасов не собирался ломаться, но каждая новая встреча с людьми в чёрном перебивалв в его душе одну маленькую опору, одну из тех, на которых должны держаться остатки рассудка. Всё было кончено, и КГБ сомкнуло свои когти на их тонких шеях. — Борис. Словно барахтаясь в толще воды, Щербинина медленно повернул голову. Вокруг вновь нависли бледные, белые стены Кремля. Высокие потолки упирали в небо, и если взглянуть вверх могло показаться, что взгляд теряется далеко-далеко в пространстве коричневых досок и кристальных светильников. За спиной стояли два человека, и обернувшись, Борис сквозь туман увидел два до боли знакомых лица. — Позвольте познакомить Вас с моим новым коллегой. Он займет не последнюю должность по вопросам урегулирования дезинформации в Припяти. Чарков улыбается своей привычной акульей улыбкой, стёкла его очков ярко блестят в желтоватом свете кремлёвских огней. Мужчина средних лет, стоящий рядом с ним чист, спокоен и одет с иголочки, — именно так, как учил Борис. Глядя на бесстрастное лицо Алексея Борис начал с ужасом замечать в нём тень той самой кровавой улыбки. Всё было кончено. Теперь и для Бориса тоже. — Валерий. Занимающийся молчаливый зной ночной радиоактивной Припяти мягко окутал вереницы хрущёвок, тянущихся куда хватает глаз, пока крыши домов не начинают перетекать в густой изумрудный лес. Рыжие прошлёпины, тонкой струйкой ведущие к АЭС плавно растекаются и рассеиваются где-то в середине изумрудного поля, а затем выцветают и исчезают совсем. Валерий закрывает глаза и вновь ощущает ровное дыхание у самого уха и едва уловимое, успокаивающее присутствие чужого тёплого тела где-то за левым плечом, а затем выдыхает. Кажется, прошла тысяча лет с тех пор, как Валерий находился с этим человеком так близко. Рядом с ним было хорошо и спокойно, а воротник чёрного кашемирового пальто неизменно пах хвоей и чёрным чаем. — Всё кончено, Борис. Валерий горько улыбается, глядя в глаза давнего друга. Настолько давнего, что уже и не вспомнить, где и когда они встретились впервые. Ему безумно хочется прикоснуться к его маняще гладкому пальто, очертить рукой несколько линий на запястье. Прикоснуться к широкой груди, да и, чёрт, прижаться к ней. Двое людей, стоящих на крыше высокого здания невыносимо долго смотрят друг на друга, прежде чем один из них отводит взгляд, и когда Валерий направляется к выходу, Борис мягко удерживает пальцами бледное запястье. — Валера, прошу. Останься сегодня со мной.