4 часть. Вопросы и ответы
19 июля 2020 г., 15:00
Страница N
«Сегодня они… эти ящерицы… снова кричали. Их голоса доносились, как ветер через щели — не слова, а сам ветер, полный колючего, чужого смысла. Я ловила звуки, но они ускользали, оставляя на душе лишь смутный отпечаток тревоги».
Дейнерис
***
«298 от З. Э. Дорн. Родовой замок Дейнов»
Звёзды над Красными горами ещё не успели раствориться в наступающей синеве, а замок Звёздопад уже содрогнулся от приглушённого смеха и шепота, что прокрались, как ночной ветерок, по его каменным коридорам. Воздух был прохладен и прозрачен, пахнул полынью и далёким морем — типичный дорнийский рассвет, обещающий испепеляющий зной. В своей опочивальне, под тяжёлым стёганым одеялом из дорнийского шёлка, юный лорд Эдрик Дейн пребывал в царстве грёз, куда более приятном, чем мир бодрствования с его грузом ответственности и тихими угрозами. Ему снилась Арианна Мартелл. Не принцесса из плоти и крови, а некий сияющий идеал, сотканный из обрывков смеха, блеска тёмных глаз и гордой осанки. В сновидении она улыбалась ему, а не снисходительно поглядывала, как на милого ребёнка. Её кожа отливала золотом пустынного солнца, а волосы были тяжёлыми, чёрными волнами, в которых, казалось, тонул взгляд. Он видел её на тренировочном дворе, гибкую и смертоносную, как песчаная змея, и сердце его сжималось не от страха, а от восторженной тоски. Она была недосягаема, как вершина Костяных гор, и это знание жгло изнутри горьким, но сладким огнём. Мускулы на лице Эдрика непроизвольно задрожали, сведённые внезапным вторжением извне. Брови, светлые, как лён, поползли вверх, морща лоб юношескими складками. Голос, просочившийся сквозь толщу сна, был настойчивым и знакомым до боли. — Нед… Не-ед, проснись. Эдрик простонал, не открывая глаз, пытаясь уцепиться за ускользающий образ принцессы. Он приоткрыл веки, и мир распался на размытые пятна рассветного света, проникавшего сквозь узкое окно-бойницу. В этом сизом полумраке вырисовывались два силуэта у его постели. — Эли… Дени? — прохрипел он, голос сдавленный от сна. Логика отказывала. Зачем кузинам в его спальне на заре? Наверное, это продолжение сна. Или его начало. Удобнее было поверить в это. С облегчением он прикрыл глаза снова, ныряя обратно в тёплые пучины забытья. Резкий толчок в плечо заставил его вздрогнуть и широко распахнуть глаза. Реальность, грубая и неумолимая, встала перед ним в лице двух совершенно бодрствующих и решительно настроенных девушек. — Встава-ай, Нед, — повторила Элианна, и в её тоне не было места для возражений. — З-зачем? — пробормотал он, с трудом фокусируя взгляд. Он метнул взгляд к окну, где небо только-только начало синеть. — Ещё ночь на дворе. Идите спать. — Он попытался вложить в слова твёрдость взрослого лорда, но получился лишь сонный, обиженный подросток. «Мне это не снится», — медленно, словно через толщу воды, донеслась до его сознания мысль. Сердце ёкнуло, предчувствуя беду. — Нам нужна твоя помощь, без тебя никак, — вступила Дени, и её пальцы вцепились в рукав его ночной рубашки, не давая снова откинуться на подушки. В её фиалковых глазах, обычно таких задумчивых, сейчас плясали искорки авантюризма, смешанные с лёгкой тревогой. Эдрик зевнул, протирая кулаками глаза, отгоняя остатки сна. Он видел этот взгляд — знакомый, предвещающий неприятности. Он видел его, когда они в детстве забирались на самое высокое дерево в саду, когда подкладывали жуков в постель старому мейстеру Виману. Но сейчас в нём было что-то большее. Не просто шалость, а вызов. И что хуже всего, он понял: они не отстанут. — Вот же пристали… — буркнул он себе под нос, покорность и досада боролись в нём. Со вздохом поражения он откинул одеяло, ощутив прохладу каменного пола босыми ступнями. Посидев на краю кровати, опустив голову на руки, он наконец поднялся и начал на ощупь натягивать простую белую рубаху и коричневые штаны, не глядя на кузин. Без лишних слов, словно заговорщики, они выскользнули из его комнаты и двинулись по спящим коридорам. Эдрик шёл сзади, его ноги волочились, а в голове гудел улей не самых лестных мыслей. Они миновали постылую стражу у боковой двери (часовой клевал носом, прислонившись к алебарде) и вышли во внешний двор, где воздух был уже свежее, пропитанный запахами конюшен и далёкой реки. Они шли к воде. Эдрик понимал это по направлению, но цели не знал. И эта неизвестность раздражала сильнее, чем ранний подъём. — Итак, что вы задумали? — спросил он наконец, голос его всё ещё был сонным, но в нём появились нотки любопытства, заглушающие досаду. — Скоро здесь будут проходить торговые суда, — сказала Дени просто, не оборачиваясь. В её тоне звучала деловитость полководца перед битвой. — И что? — пожал плечами Эдрик, не в силах соединить точки. — Решили поторговать на рассвете? У вас есть что продать, кроме собственной назойливости? — Матушка — ранняя пташка, и нам нужен дозорный, — пояснила Эли, и в её голосе впервые прозвучала тень беспокойства, настоящего, а не игривого. — Если увидишь её — свисти. Иначе нам не поздоровится. Они поёжились одновременно, и Эдрик на мгновение представил себе лицо тёти Эшары, если бы она застала их за какой-нибудь предрассветной глупостью. Холодный, как полированный аметист, взгляд, тонко сжатые губы… Да, не поздоровится. Но этот страх лишь подогревал азарт, дикий, юношеский азарт, который он, казалось, уже забыл под грузом своего нового статуса. — И зачем вам нужно, чтобы я следил за тем, чтобы тётя Эшара вас не увидела? — переспросил он, но ответа не последовало. Девушки обменялись быстрым, понимающим взглядом и замолчали. Эдрик развёл руками, решив сдаться и плыть по течению. В конце концов, это было лучше, чем ворочаться в постели, терзаемый мыслями о принцессе, которую никогда не получит. Они вышли за стены, на тропинку, ведущую к излучине реки. Небо на востоке разгоралось, окрашиваясь в нежные персиковые и лиловые тона. Воздух был чист и прозрачен. Эдрик бродил по мелкой гальке у кромки воды, собирая плоские камешки и запуская их «блинчиками» по гладкой, тёмной поверхности. Тишина была почти абсолютной, нарушаемой лишь шелестом тростника и редкими криками пробуждающихся птиц. И эта тишина, и ожидание начали действовать на него гипнотически, притупляя остатки сонливости. И тут Эли, стоявшая на небольшом утёсе, как кормчий на носу корабля, резко выпрямилась. — Плывут! — её шёпот был полон торжества. Вдали, изгибаясь вдоль русла, показалась небольшая караванная баржа. Её единственная мачта с поникшим парусом чернела на светлеющем небе, а с бортов доносились приглушённые голоса — усталые, хриплые после долгой ночной вахты. — Прекрасно, — пробормотал Эдрик. — И что теперь? Будем махать им, желая доброго утра? — Нед, — Дени обернулась к нему. Её лицо в предрассветных сумерках казалось особенно бледным, а глаза огромными и серьёзными. — Прошу, сохрани это в секрете. И… прости за то, что тебе придётся увидеть. «Придётся увидеть?» — мысль Эдрика метнулась в самые невероятные уголки. Что они могли придумать? Поджечь баржу? Спеть неприличную песню? Он прищурился, пытаясь разгадать загадку в её взгляде. И в этот момент они скинули свои длинные мантии. Мир для Эдрика Дейна остановился. Звуки — крик чайки, плеск воды — отступили куда-то в бесконечную даль. Перед ним, освещённые первыми робкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь горный разлом, стояли его кузины. Совершенно обнажённые. Он не дышал. Кровь ударила в виски с такой силой, что в ушах зазвенело. Его мозг, воспитанный на рыцарских романах и строгих правилах приличия, отказался воспринимать зримую реальность. Это была какая-то дикая, невозможная галлюцинация. Он видел гладкую кожу Эли, отливающую золотом, её длинные ноги и упругие бёдра, собранные в тугой узел мышцы живота. Видел хрупкие, почти прозрачные плечи Дени, изящный изгиб её спины, тонкую талию. Это была не пошлая нагота борделя, о которой он слышал шёпотом от старших оруженосцев. Это была какая-то первозданная, пугающая и завораживающая своей безумной отвагой красота. И она была абсолютно неуместна здесь, в контексте его кузин, которых он знал с самого детства. — Вы… вы… чего делаете?! — хриплый крик вырвался у него из горла, сорвавшись на фальцет. Он стоял, вытаращив глаза, рот бессмысленно открывался и закрывался. Язык стал чужеродным, непослушным куском мяса. Все те детские шалости, все их проказы меркли перед этим актом абсолютного, ослепительного бесстыдства. И тут, как удар обухом, в память врезались слова принца Оберина за ужином. История об Эшаре и Элии. Боги, они решили повторить. Они были сумасшедшими. Девушки не смутились под его ошеломлённым взглядом. В их позах не было и тени стыда, только дерзкая, ликующая свобода. Во взгляде Эдрика читался лишь чистый, немыслимый шок, и это, кажется, их даже позабавило. — Обещай никому не говорить, — повторила Дени, и её «щенячьи глазки», обычно такие убедительные, сейчас казались странным диссонансом с её наготой. — Мы просто решили последовать традиции, — усмехнулась Эли, и в её усмешке была вся дерзкая сущность Дорна, бросающего вызов условностям остального Вестероса. — Да вы идиотки! — наконец выдавил из себя Эдрик, и это была не злость, а отчаянная попытка его разума вернуть контроль над ситуацией. Он развёл руками в немом, беспомощном жесте. — Возможно, — парировала Дени, и её улыбка стала нервной, натянутой. Да, это была глупость. Огромная, немыслимая. Но разве не в глупостях и состоит юность? Разве не в этих моментах ломаются клетки, в которые нас заключают с рождения? — Но мы надеемся на твоё благоразумие. — Она приложила палец к губам, и в её взгляде была немой договор: Мы доверяем тебе. Не предай это доверие. Эдрик лишь покачал головой, чувствуя, как жар стыда заливает его щёки. Образ, впечатавшийся в сетчатку, уже никогда не сотрётся. Он будет преследовать его. Не как похоть, а как нелепый, сюрреалистичный кошмар. Для кого-то другого это могло бы быть подарком богов. Для него, видевшего в них сестёр, это было нарушением всех мыслимых границ. Глупо, стыдно, нелепо. Девушки уже повернулись к реке, подняв руки, чтобы привлечь внимание моряков. Эдрик стоял как вкопанный, исполняя роль дозорного чисто механически, его взгляд блуждал где-то в пустоте. И тут его остолбенение достигло новой, невообразимой глубины. Из зарослей плакучих ив, словно три тени, вышли Арианна, Нимерия и Тиена. На них были лишь лёгкие накидки, развевающиеся на утреннем ветерке. Лицо Арианны озаряла та же хищная, весёлая улыбка, что и у его кузин. — Вы же не думали начать без нас? — голос принцессы был низким, хрипловатым от сна и полным обещаний. И прежде чем Эдрик успел что-то осознать, накидки упали на песок. Перед ним предстала Арианна Мартелл во всей своей ослепительной, совершенной наготе. Её тело было гимном жизни — сильное, гибкое, с высокими, упругими грудями и бёдрами, созданными для танца, для битвы, для… Эдрик почувствовал, как земля уходит из-под ног. Дыхание перехватило. Он издал какой-то нечленораздельный звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. Его сердце бешено колотилось, угрожая разорвать грудную клетку. Это было слишком. Слишком для его двенадцати лет, для его целомудренных грёз, для всего его понимания мира. — Вы вовремя! — крикнула Эли, и её голос прозвучал для Эдрика как из другого измерения. — Начнём же веселье, — игриво сказала Нимерия, и вся компания, словно стая нимф, устремилась к воде. Последующие минуты слились для Эдрика в калейдоскоп сюрреалистичных образов и оглушительного шума. Девушки кричали, смеялись, размахивали руками, привлекая внимание ошалевших моряков на барже. Те, усталые и потрёпанные жизнью, сначала не поверили своим глазам, а затем разразились диким рёвом восторга. Кто-то махал им шапками, кто-то падал на колени, пародийно молясь, кто-то пытался спрыгнуть с борта, чтобы доплыть до этого райского видения, и товарищи едва удерживали его. Девушки, видя этот хаос, смеялись ещё громче, этот смех был чистым, диким, освобождающим. Они брызгались водой, обнимали друг друга в невинных, но от этого ещё более эротичных объятиях, дразня и наслаждаясь своей невероятной властью над этими взрослыми, заскорузлыми в своих тяготах мужчинами. Эдрик же стоял, скрючившись, инстинктивно прикрыв ладонями пах, где бушевала предательская, неконтролируемая волна. Его разум и тело вели войну, и тело, увы, одерживало верх. Он был одновременно возбуждён, унижен, ошеломлён и бесконечно смущён. Это была пытка и экстаз, слитые воедино. — Прелестное зрелище, не правда ли, лорд Эдрик? Свежее, как сам рассвет. Оберин Мартелл возник словно из воздуха, беззвучно ступая по мокрой гальке. На нём не было пышных одежд, лишь просторная рубаха и штаны, но в его осанке, в медленной, хищной грации была вся суть Красного Змея. Его чёрные глаза, блестящие и насмешливые, наблюдали за девушками с видом знатока, оценивающего редкое произведение искусства. В них не было пошлости, лишь ностальгическая грусть и одобрение. — Принц, я… они… — Эдрик пытался что-то выжать из пересохшего горла. — Они живут, — просто сказал Оберин, положив ему руку на плечо. Его прикосновение было твёрдым, почти отцовским. — И в этом нет ничего плохого. Песок Дорна слишком горяч для лицемерия. Наши женщины знают цену своей свободе и не боятся её показать. Запомни это. Но Эдрик не мог запомнить. Он мог только чувствовать. — Не беспокойся о твоей тётке, — как будто читая его мысли, сказал Оберин, не отводя взгляда от реки. — Она в септе. У неё свои демоны для утренней беседы с богами. Облегчение, слабое и дрожащее, потеплело внутри Эдрика. Хоть что-то в этом безумном мире оставалось на своих местах. — Эдрик, иди к нам! — донёсся голос Эли с воды. Его сердце, и без того измотанное, пропустило удар. Он замер, не веря своим ушам. — Ну же, милорд, — это был голос Арианны, низкий и соблазняющий. — Вода тёплая… — она провела ладонью по поверхности, и этот простой жест был исполнен такой откровенной чувственности, что у Эдрика перехватило дыхание. — Тебя зовут, — хихикнул Оберин, слегка подталкивая его в спину. — На твоём месте я бы не раздумывал. Раз в жизни выпадает такой шанс. Это был последний камень, перевесивший чашу. Разум Эдрика, забитый образами наготы, звуками смеха и взглядом Арианны, наконец сдался. Волна паники, смешанной с непреодолимым стыдом, накрыла его с головой. Не сказав ни слова, не глядя ни на кого, он резко развернулся и побежал. Бежал прочь от реки, прочь от этого безумия, прочь от своих чувств и их неконтролируемого буйства. В ушах стоял оглушительный хохот — Арианны, её кузин, а может, и всего мира, насмехающегося над зелёным мальчишкой, испугавшимся собственного пробуждения. Вода выплюнула Эли на берег, и она, отряхиваясь, смотрела на удаляющуюся спину кузена. — Думаю, после такого мы вряд ли сможем просить у него что-либо, — сказала она Дени, которая вышла следом, струйки воды стекали по её бледной коже. — Уверена, после этого он нам в глаза смотреть не станет, — вздохнула Дени, но в её голосе не было сожаления, только лёгкая усталость после всплеска адреналина. — Бедный Нед. Они решили извиниться позже, а пока присоединились к дорнийским принцессам. Веселье продолжалось, но уже без прежней неистовости. Они плавали, ныряли, перебрасывались лёгкими, беззлобными колкостями. И вот, когда Дени вынырнула, откинув мокрые волосы назад, Эли, находившаяся рядом, замерла. Солнечный луч, пробившийся сквозь листву, упал на голову сестры и зажёг в её тёмных, почти чёрных прядях странные, серебристые блики. Не просто отсветы воды, а именно иной цвет, проступающий из-под краски у самых корней. Не говоря ни слова, Эли схватила Дени за запястье и потянула её на берег, под сень раскидистого платана. Они уселись на ещё прохладный песок. — Твои волосы… — тихо сказала Эли, не отпуская её руки. — Краска сходит. У корней. Дени медленно, почти с опаской, подняла руку и провела пальцами по мокрой пряди у виска. Под подушечками пальцев она ощутила не гладкость окрашенных волос, а лёгкую шероховатость, и, отведя прядь перед глазами, увидела. Явный, неоспоримый серебристый отлив там, где должно было быть только чернота. — И вправду, — выдохнула она, опуская руку. — Придётся просить мейстера Вимана изготовить новую порцию. — Голос её звучал ровно, но в глубине фиалковых глаз плескалась тень той самой тоски, что временами накрывала её с головой. Эли видела эту тень. Она знала её. Знала, потому что та же тень, хоть и другого оттенка, жила в ней самой. — Тебя что-то беспокоит? — спросила она мягче, сжимая ладонь сестры. Этот жест говорил больше слов: Я здесь. Всегда. Ты можешь говорить. Дени подняла на неё глаза. Взгляд её был уязвимым. — …всю жизнь, сколько себя помню, матушка заставляла меня красить волосы, — начала она, слова выходили тихо, будто она боялась их произнести вслух. — «Никому не показывай, Дени. Это важно». Я спрашивала — почему? Что плохого в моём цвете? Она смотрела на меня так… с такой болью и печалью, что слова застревали у меня в горле. Говорила: «Когда-нибудь ты поймёшь». Но я не понимаю, Эли. До сих пор. — Она отвернулась, глядя на играющих в воде подруг. — Каждый раз, когда я пытаюсь заговорить об этом снова, она закрывается. За этой стеной — только старая рана. И я боюсь её трогать. — Может… это связано с нашим отцом? — задумчиво произнесла Эли. — Я много о нём думаю в последнее время. Каким он был? Жив ли? Знает ли о нас? Или… он тот, из-за кого мать прячет твои волосы? Дени вздрогнула, как от прикосновения к раскалённому металлу. Мысль, что её тайна, её отличие — это клеймо, наследство от человека, которого, возможно, стоит стыдиться, была горькой, как полынь. — Ты думаешь, он… был плохим человеком? — прошептала она. — Или просто сбежал, испугавшись? — Не знаю, — честно ответила Эли. — Но я спрашивала маму о нём лишь однажды. Она посмотрела на меня так, будто я ударила её ножом в сердце, и сказала никогда не возвращаться к этой теме. — Мне она говорила то же самое, — кивнула Дени. — С такой грустью… Будто одно воспоминание о нём причиняет невыносимую боль. Но я всё равно хочу знать. Хочу хотя бы понять. — Я тоже, — тихо согласилась Эли. — Как думаешь, каким он был? Как выглядел? Дени задумалась, в её глазах мелькали отблески воображаемых образов. — Судя по волосам… серебряные. А глаза… — она посмотрела на серые, дымчатые глаза сестры, — возможно, такие же, как у тебя. Серые, как зимнее небо перед бурей. — Серебряные волосы и серые глаза… — протянула Эли. — Таких я не встречала. Может, он и вправду был особенным. Жаль, что его нет с нами. — Может быть… — вздохнула Дени. В этот момент с реки донёсся весёлый оклик Арианны. Девушки переглянулись. Веселье кончилось. Пора возвращаться к ролям, которые им отвела судьба — роли бастардов в доме Дейнов. — Нам пора, — сказала Дени, поднимаясь и протягивая руку сестре.***
Комната Дени в башне была её крепостью. Здесь, среди груды фолиантов, замысловатых карт и коллекции засушенных растений, царил её дух — пытливый, немного отстранённый. Сейчас здесь пахло не пылью и пергаментом, а резкими, травяными запахами краски, которую они с Эли старательно растирали в мраморной ступке. Процесс окрашивания был ритуалом, знакомым до мелочей. Эли, с её ловкими, уверенными пальцами, наносила тёплую, пахучую пасту на прядь за прядью, в то время как Дени сидела неподвижно, уставившись в пламя свечи. Отражение огня танцевало в её глазах, но мысли были далеко. Она думала о серебристых корнях, о боли в глазах матери, о призраке отца с серебряными волосами. Кем он был? Рыцарем? Преступником? Беглецом? Человеком, чьё имя было столь опасно, что его следы нужно было стирать даже с волос собственной дочери? Через пару часов всё было кончено. Волосы Дени снова были угольно-чёрными, такими же, как у Эли, как у матери. Маска была надета. Они смыли остатки краски, и теперь, укутанные в мягкие халаты, сидели на широком подоконнике, прижавшись друг к другу плечами, и смотрели, как последние лучи солнца красили пески Дорна в кроваво-красный и золотой цвета. — Я всё думаю, где они могли познакомиться, — нарушила тишину Эли, её голос был задумчивым. — Был ли он красивым? Говорил ли с матерью стихами, как принцы в балладах? — Думаю, они любили друг друга, — тихо ответила Дени, почему-то ей хотелось верить в это. — Иначе зачем бы она хранила эту боль? Боль от потери бывает только от того, что было дорого. Может, они встретились на турнире. Среди ярких знамён, под звуки труб… — Эх, жаль, в Дорне турниров не бывает, — вздохнула Эли. — Зато они бывают в Столице, — оживилась Дени. — Говорят, король Роберт обожает их устраивать. Мне бы хоть раз попасть на такое зрелище! Увидеть рыцарей в сияющих доспехах, услышать крики толпы… — Больше всего мне хотелось бы увидеть Север, — неожиданно призналась Эли, и её серые глаза стали мечтательными, почти невидящими. За дверью, в тени коридора, где каменные стены хранили прохладу даже в зной, Эшара Дейн замерла, как вкопанная. Она шла к себе, погружённая в тяжкий водоворот мыслей — о Берике Дондаррионе и его сватовстве, о ядовитой улыбке Герольда, о назойливом, проницательном взгляде принца Оберина. Но голос дочери, прозвучавший из-за двери, пронзил этот шум, как ледяная стрела. «Север…» Слово отозвалось в её груди глухой, ноющей болью, старой, как шрам, который никогда по-настоящему не заживает. Она прижала ладонь к холодному камню стены, чтобы не пошатнуться. Из щели под дверью лилась полоска тёплого света и обрывки беззаботного смеха, такого знакомого, такого дорогого. И такой чужой сейчас для её наболевшей души. Она знала, что подслушивать недостойно. Но ноги отказывались двигаться. Сердце, предательское сердце, рвалось туда, к этому свету и смеху, и в то же время сжималось в комок ледяного страха. — Почему именно Север? — это был голос Дени, полный искреннего недоумения. — Там же вечные холода, а люди… говорят, угрюмые. — Не знаю, — отвечала Эли, и в её голосе была странная, тянущая нота, которую Эшара слышала впервые. — Просто иногда… тянет. Будто во сне вижу — бескрайние леса, седые от инея замки, воющий ветер… И чувствую, что это как-то связано со мной. Эшара зажмурилась. Каждая клетка её тела кричала от боли. Это его кровь. Кровь Старков зовёт её. Даже не зная, она чувствует свою истинную родину. — Ладно, допустим, Север, — снова заговорила Дени, и тон её стал практичным. — А я бы хотела увидеть Простор — бескрайние поля пшеницы, или Долину Арренов — эти горные озёра, говорят, они цвета неба… Они болтали ещё какое-то время, смеялись, вспоминая утреннее безумие у реки, строили планы, как извиниться перед бедным Эдриком. И снова, как нож, вонзился вопрос: — Как думаешь, наш отец был знатным или простолюдином? Наступила пауза. Эшара прислушалась, затаив дыхание. — Честно? Не знаю, — наконец ответила Дени. Голос её звучал устало. — Может, он был из знатного рода… из тех, что ведут род из древней Валирии. Отсюда и волосы. А может… он был чьим-то бастардом. Или простым рыцарем, погибшим в какой-нибудь стычке. Мать никогда не говорила, что он был плохим. Только… что вспоминать о нём больно. — Мне кажется, он всё же был знатным, — сказала Эли. — Но если бы он оказался конюхом или кузнецом… я бы не расстроилась. Лишь бы он был хорошим человеком. Лишь бы он любил нашу мать. — Я тоже, — тихо согласилась Дени. Потом снова заговорила, и в её голосе зазвучала та самая, знакомая Эшаре, заглушённая обида: — Как думаешь, если мы спросим сейчас… она расскажет? Мы уже не дети. Мы всё поймём. Ответа не последовало. Тишина за дверью стала звонкой, напряжённой. Эшара поняла, что Эли, как и она сама, не знает ответа на этот вопрос. И это незнание было страшнее любой правды. — Что ж… ладно, — сдалась Дени, и в её голосе прозвучала та самая покорность судьбе, что всегда разбивала матери сердце. — Ничего не случится, если не узнаем. Жили же как-то все эти годы. — Потом, будто спохватившись, она сменила тему, и голос её стал более бодрым: — Интересно, а тётя Аллирия знала нашего отца? Она могла бы рассказать! Эли что-то ответила, но Эшара уже не слушала. Она отпрянула от двери, будто обожглась. Её плечи тряслись. В глазах стояли слёзы, которые она не позволила им пролиться. Все эти годы… все эти годы она строила хрупкую, красивую ложь, стену из молчания и полунамёков, чтобы защитить их. А они там, за дверью, разбирали эту стену по кирпичику своими невинными вопросами, своей тоской по чему-то, чего у них никогда не было. Она не могла больше это слушать. Не могла. Повернувшись, она почти побежала по коридору, в свою опочивальню, в своё одиночество, где стены не имели ушей, а камни не отзывались эхом на слова её детей.***
Опочивальня Эшары была аскетична, как келья. Никаких излишеств, лишь самое необходимое: большая кровать с пологом, массивный резной сундук, стол с письменными принадлежностями и кресло у камина. Но сегодня даже эта привычная строгость не могла унять бурю в её душе. Она металась по комнате, как пойманная в клетку птица, её длинные, шоколадные волосы распустились и развевались за ней. Слова дочерей звучали в её ушах, настойчивые, как звон колокола. Они хотели знать. Они имели право знать. Они выросли. Дени с её проницательным умом, способным прочесть между строк целые трактаты. Эли с её стальной волей и жаждой места в этом мире. Они больше не были девочками, которых можно убаюкать сказкой. Но рассказать — значит обрушить на их головы целый мир опасностей, боли, неразрешимых дилемм. Рассказать Дени, что она наследница династии, чьё имя ненавидят, чью кровь хотят истребить? Что её настоящий отец был чудовищем, а мать — святой, умершей, рожая её? Что за её голову король отдал бы полкоролевства? Открыть Эли, что её отец — честнейший человек Семи Королевств, который даже не подозревает о её существовании? Что он жив, счастлив с другой женой и детьми, и её появление разрушит всё, что он с таким трудом отстроил после войны? Эшара схватилась за спинку кресла, костяшки пальцев побелели. Её преследовали не воспоминания, а призраки. Призрак Элии Мартелл, её смеха, её тёплых рук. Призрак Рейлы Таргариен, бледной и испуганной, умоляющей защитить её нерождённое дитя. Призрак Эртура, её брата, исчезнувшего в пламени восстания. И призрак его… Неда. Неда Старка, с его серьёзным лицом и честными серыми глазами, который сказал ей однажды у водопада в Харренхоле: «Ты — моя луна и звёзды, Эшара. Навеки». «Навеки», — горько усмехнулась она про себя. Навеки длилось недолго. Всего одно лето. Потом пришла осень с дождями из крови и пепла. Она стояла так, не зная, сколько прошло времени, пока закат не сменился густыми сумерками, а в камине не остались лишь тлеющие угли. И в этой тишине, на дне отчаяния, пришло решение. Хрупкое, страшное, но решение. Бежать дальше было нельзя. Ложь, как ржавчина, уже разъедала основы их отношений. Она видела это в глазах Дени, когда та смотрела на свои перекрашенные волосы. Слышала в вопросах Эли о Севере. Она позвонила в серебряный колокольчик. На пороге появилась старая, верная служанка Магда. — Позовите ко мне моих дочерей, — сказала Эшара, и её голос прозвучал так непривычно тихо и устало, что служанка лишь кивнула, не смея задать вопросов. Оставшись одна, Эшара попыталась собраться. Она подошла к сундуку, отодвинула потайную панель в дне и достала две вещи, которые хранила шестнадцать лет. Первая — изящное золотое кольцо в виде дракона, кусающего собственный хвост. Оно было холодным и тяжёлым в её ладони. Вторая — плащ из мягкой серой шерсти, старый, потертый на сгибах, с вышитой на подкладке стилизованной головой лютоволка. Она прижала плащ к лицу, вдыхая слабый, почти неуловимый запах — запах хвои, снега и чего-то неуловимо родного, что заставило слёзы наконец вырваться наружу. Она услышала осторожные шаги в коридоре, быстрый шёпот, затем — тихий стук. — Войдите, — сказала она, не оборачиваясь, быстро вытирая глаза. Дверь скрипнула. На пороге стояли Дени и Эли, одетые в простые домашние платья. Их лица выражали настороженное недоумение, смешанное с лёгкой тревогой. Они переглянулись, входя. Эшара повернулась к ним. В свете свечей её лицо казалось вырезанным из бледного мрамора, только глаза горели лихорадочным, аметистовым огнём. — Девочки, — начала она, и голос её дрогнул, заставив её сделать глубокий, судорожный вдох. — Нам нужно серьёзно поговорить. Как только прозвучали эти слова, атмосфера в комнате натянулась, как тетива. Дени и Эли снова обменялись взглядом — быстрым, полным немого вопроса. Она знает. Мысль мелькнула у них одновременно. Об утреннем безумии у реки. — Прости нас за то, что случилось! — выпалила Дени, опережая возможный гнев. Страх перед наказанием за сегодняшнюю шалость был ближе и понятнее, чем любая иная опасность. — Если кого и винить, то меня. Это была моя идея. — Она сделала шаг вперёд, пытаясь заслонить собой Эли. Пусть она младше, но сегодня именно она чувствовала себя главной зачинщицей. — Вообще-то это я подбила тебя! — тут же вступила Эли, её гордый подбородок задран. — Так что наказывай меня. — Не слушай её! Она врёт, чтобы меня выгородить! — Девочки! — голос Эшары, резкий и хриплый, разрезал их перепалку. Они замолчали, уставившись на неё. — О чём вы? О каком «случившемся»? Наступила мёртвая тишина. Дени покраснела до корней волос, Эли смущённо потупила взгляд. Они поняли свою ошибку. — Ни о чём, — быстро сказала Дени, её плечи бессильно опустились. — Мы… сегодня утром повздорили из-за пустяков. Думали, ты звала нас из-за этого. Эшара прищурилась. Она видела неправду как на ладони, но сейчас это было неважно. Гора, которую ей предстояло сдвинуть, была неизмеримо больше. — Я позвала вас не из-за ваших ссор, — сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Я позвала вас, чтобы поговорить о вашем отце. Вернее… об отцах. Воздух в комнате будто вымер. Дени застыла, её пальцы вцепились в складки своего платья. Эли выпрямилась, её серые глаза стали острыми, как лезвия. — Два отца? — голос Дени прозвучал глухо. Удивления в нём не было. Было скорее облегчение от того, что давно подозреваемая истина наконец получила подтверждение. — Значит… один из них оставил тебя… или погиб. А второй… мой отец… он тоже… — Я начну с самого начала, — перебила её Эшара, её взгляд упал на Элианну. — Твой отец, Эли. Я встретила его на турнире в Харренхолле. Это было самое большое собрание лордов, какое только видел Вестерос. Он был… не похож на других. Честный. Прямой. Тихий, но с волчьей силой внутри. Мы полюбили друг друга почти сразу. У нас были планы… Но потом началась война. Ему пришлось уехать. Мы больше не виделись. — Что с ним случилось? Он умер? — спросила Эли, и в её голосе дрожала надежда. Лучше мёртвый герой, чем живой предатель. — Нет, — Эшара закусила губу, чувствуя, как давно знакомое лезвие снова вонзается в её сердце. — Он жив. И сейчас… сейчас он живёт в своём замке на Севере. С женой. И с детьми. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Элианна не шевельнулась. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Но что-то в нём изменилось. Что-то затвердело, потемнело, как сталь, закалённая в ледяной воде. — Он оставил тебя? — её голос был тихим, но в нём слышался скрежет камней. — Бросил и женился на другой? Просто… «пришлось уехать»? — Ему пришлось, — повторила Эшара, и это было всё, что она могла сказать. Все оправдания, вся сложность тех событий, долг перед семьёй, присяга Роберту, политический брак с Кейтилин Талли — всё это рассыпалось в прах перед простым, неоспоримым фактом, который увидела её дочь: он выбрал другую. Эли сидела, не двигаясь. Все её детские мечты — о благородном рыцаре, о таинственном незнакомце, о человеке, который, быть может, ищет её — разбились в один миг. И на их месте поднялась чёрная, леденящая ярость. Ярость за мать. Ярость за себя. Ярость человека, которого предали, даже не спросив. Дени смотрела на сестру с бездонной жалостью. Она протянула было руку, но остановилась. В Эли в этот момент был такой шторм, что любое прикосновение могло быть истолковано как посягательство. — А мой отец? — спросила Дени, и её голос прозвучал неожиданно спокойно. Почти отстранённо. — Он мёртв, да? Я так и думала. — Мёртв, — подтвердила Эшара, и в этом слове была целая бездна облегчения и новой боли. — Твой отец, Дени… он был не таким, каким ты, надеюсь, его представляла. — Не таким? — Дени нахмурилась. — Он был… плохим? Он тоже бросил тебя, а потом погиб? Эшара смотрела на её лицо — умное, прекрасное, лицо девочки, которую она растила. Она думала солгать. Сказать «да». Взять на себя ещё один грех, чтобы защитить её от правды. Но её губы, предательские губы, уже шептали истину, которую она хранила так долго. — Да, милая. Он был… ужасным человеком. Он причинил много страданий многим людям. Дени просто кивнула, как будто ожидала именно этого. В её фиалковых глазах не было слёз, только пустота и усталое принятие. Быть дочерью подлеца… что ж, это укладывалось в её картину мира бастарда. Лучше, чем быть дочерью кого-то великого, кем она всё равно никогда бы не стала. — Так кем же они были? — прозвучал голос Эли. Он был плоским, металлическим. Ярость остыла, превратившись в холодную, беспощадную решимость. — Наши «отцы»? Эшара закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами для последнего, самого страшного прыжка в пропасть. — Элианна, твой отец — лорд Эддард Старк из Винтерфелла, Хранитель Севера. Дейнерис, твой отец… — она сделала паузу, глотая ком в горле, — был королём. Королём Эйрисом II Таргариеном. Удар грома в ясном небе. Молчание, последовавшее за этими словами, было настолько густым, что его можно было резать ножом. Дени замерла, её глаза округлились. Потом она тихо, почти беззвучно, рассмеялась. Короткий, истерический смешок. — Что за чушь? — прошептала она. — Матушка, это же… бред. Ты не могла. С Эйрисом? С Безумным Королём? Это смешно. Правда, Эли? — Она обернулась к сестре, ища поддержки в её здравом смысле. Но Элианна молчала. Её лицо было каменной маской. Она смотрела не на Дени, а куда-то внутрь себя, и в её серых глазах бушевала метель. — Прости, — выдохнула Эшара, и слёзы, наконец, потекли по её щекам беспрепятственно. — Прости, что скрывала. Но я должна была. Дени… как я говорила, ты всегда будешь моей дочерью. Но я не имею права занимать её место. Я растила тебя и любила, как родную… но тебя родила не я. Слова падали, как удары молота. Дени стояла, не двигаясь. Она чувствовала, как почва уходит у неё из-под ног. Вся её жизнь, всё её «я» — Дени Сэнд, бастард дома Дейнов, умная, любознательная девочка с тёмными волосами — рассыпалось в прах. На её месте стоял кто-то другой. Чужой. Призрак с серебряными волосами и королевской кровью, чьё имя было проклятием. — Нет… — пробормотала она, качая головой. — Не может быть. Как такое возможно? — Её взгляд упал на лицо матери, на эти искренние, залитые слезами глаза. И последняя надежда рухнула. Это не была шутка. — Пожалуйста… скажи, что я не так услышала… — Твоя настоящая мать была самым добрым человеком на свете, — голос Эшары дрожал, но она говорила быстро, словно боялась, что её перебьют или что она сама не выдержит. — У неё было огромное, любящее сердце. Её звали Рейла Таргариен. «Рейла Таргариен». Имя прозвучало в тишине, как погребальный звон. Дени ощутила в груди пустоту, холодную и бездонную. Она была не просто бастардом. Она была сиротой. Дважды сиротой. Дочерью чудовища и мёртвой королевы. — Она очень хотела увидеть тебя, — продолжала Эшара, и её слова теперь текли, как кровь из открытой раны. — Она боялась. Боялась смерти. Боялась не увидеть своего ребёнка. Ты родилась на Драконьем Камне в ужасную бурю. Она назвала тебя Дейнерис. А я… я стала звать тебя Дени. И я красила твои волосы, чтобы уберечь от Роберта Баратеона. Он поклялся истребить каждый след Таргариенов в этом мире. Я поклялась твоей матери защитить тебя. Я дала слово умирающей женщине, которая доверила мне самое дорогое. Дени слушала, и с каждым словом внутри неё что-то трещало и ломалось. Невидимая скорлупа, в которой она жила, раскалывалась, и наружу хлынуло то, что было спрятано глубоко внутри: дикая, неистовая печаль. Печаль по матери, которую она никогда не знала. Печаль по себе — по той жизни, которая могла бы быть, не будь она дочерью Безумного Короля. — Дейнерис Таргариен, — прошептала она, пробуя полное имя. Оно было чужим, тяжёлым на языке. — А я всё думала, почему цвет моих волос так важен… Всё дело в том, кем я являюсь. — Ты знаешь, что случилось с принцессой Элией и её детьми. Я не могла рисковать тобой. Должна была спрятать. — Да, — монотонно ответила Дени. — Должна была спрятать. И спрятала. Выдав за своего бастарда, подставив под удар не только себя, но и весь свой дом. — В её голосе не было упрёка, лишь констатация факта, и от этого он звучал ещё страшнее. — Ты берегла меня. Королева Рейла была бы тебе благодарна. Как и весь дом Таргариенов. — Она сказала это так, будто уже отстранилась от них, будто говорила о посторонних людях. — Мне не нужна благодарность! — воскликнула Эшара, и в её голосе прорвалась вся накопленная за годы боль. — Когда я взяла тебя на руки, ты была крошечной, беззащитной. Я не могла отдать тебя на растерзание. Когда я привезла тебя в Звездопад и положила в колыбель рядом с Эли, ты стала моей дочерью. Навсегда. Я люблю тебя. И ничто — ни имя твоего отца, ни корона, которую ты могла бы носить, — не изменит этого. — Мой дом уничтожен, — сказала Дени, и её голос стал твёрдым, как сталь. — А король Роберт убьёт не только меня, но и вас всех, если узнает правду. Это факт. — Где-то за Узким морем живёт твой брат, принц Визерис. Пока он жив, Роберт будет охотиться в первую очередь на него. Твой брат — законный претендент на трон. Он — реальная угроза. — Брат… принц Визерис, — повторила Дени. Имя звучало пусто. Он был для неё мифом, персонажем из страшных сказок. — Он далеко. И он ничего не знает обо мне. Для всех я не существую. Возможно, так и должно быть. — В её словах слышалась не покорность, а горькое, циничное принятие. — Король не доберётся до меня, пока не знает, что я жива. — Я скрывала тебя шестнадцать лет. Я спрячу и дальше, если понадобится. — Значит, мы с Дени не сёстры, — произнесла Эли. Её голос был холодным, отстранённым. Она всё ещё переваривала шок от правды о своём отце, и эта новость казалась лишь логичным продолжением кошмара. — По крови. — Нет, — мягко сказала Эшара. — Не по крови. Но вы — сёстры в куда более важном смысле. — Она посмотрела на них обеих, и в её взгляде была такая мощная, неистребимая нежность, что даже окаменевшая Эли дрогнула. — Когда родилась Дени, я не стала искать для неё кормилицу. Я кормила её сама. Своим молоком. Наравне с тобой, Эли. Дени ахнула, её рука невольно потянулась к груди. — Ты… кормила меня? — прошептала она. — Но почему? Я же была для тебя чужой. — Когда ты оказалась у меня на руках, я поняла — ты моя, — просто сказала Эшара. — Я хотела, чтобы вас связывали узы, которые ничто не разорвёт. Ни правда, ни кровь, ни титулы. И вы построили эти узы сами. За шестнадцать лет. Вы — сёстры. И всегда ими будете. Дени смотрела на неё, и в её фиалковых глазах, наконец, появилось что-то, кроме шока и пустоты. Благодарность. Смятение. Любовь. Она медленно кивнула. — Спасибо, — выдохнула она. — Все эти годы здесь… они — всё, что у меня есть. Я не могу представить другого дома. — Она горько усмехнулась. — Я всегда мечтала узнать об отце. А узнав… не чувствую ничего, кроме растерянности. Может, лучше было не знать? Остаться просто бастардом? Но поздно жалеть. — Она повернулась к Эли. — Остаётся жить с тем, что есть. Хотя теперь я даже не знаю, кто я. Принцесса? Дочь чудовища? Или тот же бастард, что и была? — Ты — это ты, — твёрдо сказала Эшара. — Только ты решаешь, кем быть. Ты не твой отец. «Только я решаю», — пронеслось в голове Дени. Это было и страшно, и невероятно освобождающе. Она могла выбрать. Выбрать быть Дени Сэнд. Или… принять бремя и наследие Дейнерис Таргариен. Пока это был лишь выбор в её голове. Но он существовал. — Кто я для тебя теперь, Эли? — спросила она, и в её голосе прозвучала уязвимость, которую она давно не позволяла себе показывать. — После всего, что ты узнала? Элианна долго смотрела на неё. В её серых глазах бушевала буря — боль от предательства отца, шок от раскрытой тайны, ревность к сестре, оказавшейся принцессой, и старая, глубокая, неистребимая любовь к человеку, с которым она делила всю свою жизнь. — Меня… чертовски расстроило то, что мы не родные по крови, — наконец сказала она, и голос её сорвался. — Но мама права. Только тебе решать, кем быть. И… я до сих пор люблю тебя. Признаю своей сестрой. Но признаешь ли ты меня? Сестру-бастарда? — Мне всё равно, — сказала Дени, и в этих двух словах была вся её сущность, вся её преданность. — Для меня ты всегда была и будешь сестрой. Неважно, кто я и как меня назовут. Я могу быть для всех принцессой Таргариен, но для семьи, которая вырастила меня, я — просто Дени. Ты — моя сестра навеки. Как и леди Эшара — моя мать. Дом Дейн — моя семья. И я даю слово: никто и никогда не заставит меня усомниться в этом. Ты веришь мне, Эли? Элианна не ответила словами. Она просто шагнула вперёд и обняла Дени так крепко, как будто хотела сломать ей рёбра, вжаться в неё, стать с ней одним целым. Дени ответила ей тем же, зарываясь лицом в её плечо, и тихие, сдавленные рыдания наконец вырвались наружу — рыдания по потерянной матери, по украденному детству, по той страшной правде, что на них обрушилась. Эшара смотрела на них, и слёзы текли по её лицу, но это были слёзы облегчения. Правда не сломила их. Не развела по разные стороны баррикад. Она, как раскалённый металл, сплавила их узы ещё крепче. Потом она вспомнила о вещах, лежавших на столе. — Девочки, — позвала она их тихо. Они разомкнули объятия, вытирая глаза. — Я долгие годы хранила для вас кое-что. То, что должно было перейти к вам по праву. Она взяла золотое кольцо-дракона и протянула его Дени. — Это кольцо принадлежало твоей матери, королеве Рейле. Перед смертью она просила меня отдать его тебе. Дени медленно протянула дрожащую руку. Кольцо было прохладным и невероятно тяжёлым. Она сжала его в кулаке, чувствуя, как металл впивается в кожу. Впервые за весь вечер она позволила себе прочувствовать всю глубину потери. Её настоящая мать… она была так близко, в этом кольце, в его форме, в памяти о ней, которую хранила Эшара. И она была так бесконечно далеко. Ком встал в горле, слёзы снова навернулись на глаза. Она не надела кольцо. Просто сжала его, как якорь в бушующем море новых знаний. Затем Эшара взяла серый плащ с вышитым лютоволком. — Элианна, это… принадлежало твоему отцу. Он надел его мне на плечи в Харренхоле. В знак своих чувств. Эли посмотрела на плащ. Не на мать, а именно на плащ. Её лицо исказила гримаса отвращения и ярости. Она не взяла его. Она швырнула его на пол, как гадкую, ядовитую тварь. — Как ты можешь? — её голос звенел от невысказанной боли. — Как ты можешь хранить эту… эту вещь? Вспоминать с улыбкой? Он бросил тебя! Ради другой! Почему ты не злишься на него? Почему?! — Он любил меня! — выкрикнула Эшара, и в её голосе тоже прорвалась давно сдерживаемая боль. — И я любила его! Мы должны были пожениться! Но ему пришлось жениться на Кейтилин Талли! После того, как его отец и брат погибли, после того, как началась война… у него не было выбора! Я это понимала! Я… я отпустила его. И никогда не желала ему зла. Тогда он не знал, что я беременна. Я и сама не знала. А когда узнала… я не стала ему говорить. Не стала обременять его ещё больше. — Мне плевать! — крикнула Эли, и её глаза сверкали ледяным безумием. — У него всегда был выбор! Ты или эта… рыбина из Речных земель! И он выбрал её! Это доказывает, что он — бесхребетный трус! Он даже не написал тебе ни разу! Не поинтересовался, жива ли ты! Он сейчас там, в своём Винтерфелле, со своей законной семьёй, и даже не вспоминает о тебе! Пусть ты его простила, но я — никогда! Я ненавижу его! И прежде чем Эшара или Дени успели что-то сказать, она резко развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стены. — Эли, постой! — крикнула ей вслед Эшара, но её голос был полон бессилия. Она знала, что слова сейчас бесполезны. Боль Эли была свежа и остра, как нож. Дени подняла плащ с пола, осторожно, будто это была змея. Она погладила грубую шерсть. — Я не знаю лорда Старка, — тихо сказала она. — Но я много слышала о его чести. Однако то, что он сделал… не делает ему чести. У каждого есть выбор. Его благородство, судя по всему, закончилось там, где начались долг перед семьёй и политическая необходимость. Я понимаю гнев Эли. Ей больно от того, что её бросили. Бросили ради того, чтобы помочь свергнуть мою семью. — Она взглянула на Эшару. — Наверное, если бы я росла в изгнании, я бы ненавидела дом Старков, Арренов, Баратеонов. Но я выросла здесь. И знаю, что истинную ненависть стоит питать к дому Таргариенов. Эйрис… мой отец, — она сделала паузу, привыкая к этим словам, — был чудовищем. Принц Рейгар… мой… брат… лишь подлил масла в огонь. Во всём, что случилось, виноваты они. Элианне стоило бы ненавидеть мою семью. И я… я прошу прощения. За всё, что они сделали. В том числе и с тобой. — Тебе не за что извиняться, — устало сказала Эшара. — Ты не виновата в грехах своей семьи. — Но я — его дочь. И люди будут видеть во мне именно это. Навесят ярлык. «Дочь Безумного Короля». — Если бы Рейгар смог свергнуть отца… всё могло бы быть иначе, — прошептала Эшара, глядя в потухший камин. — Он затеял тот турнир, чтобы собрать лордов, заручиться поддержкой. Он мог бы стать хорошим королём… — Если бы он хотел стать хорошим королём, он не похитил бы Лианну Старк, — холодно парировала Дени. Она всегда считала историю о похищении отговоркой. В её глазах принц Рейгар был эгоистом, погубившим тысячи жизней ради своей страсти. — Принц, которого все ставили в пример, повёл себя как похотливый дурак. И посмотри, что из этого вышло. Эшара не стала спорить. У неё не было ответов. Только воспоминания о человеке, который был одновременно и галантным принцем, и причиной краха целой династии. — В любом случае, это уже не важно, — вздохнула Дени. — Они все мертвы. И Элия, и её дети, и леди Лианна… и даже твой брат, матушка. Все, кого коснулось это проклятье. — Я беспокоюсь за Эли, — призналась Эшара, и её взгляд стал умоляющим. — Пожалуйста, Дени, не оставляй её одну. Эта правда… она ударила по ней сильнее всего. — Я присмотрю за ней, — обещала Дени. Она подошла к двери, всё ещё сжимая в руке кольцо. — И… спасибо. За правду. Она вышла, оставив Эшару одну в комнате, полной теней прошлого и тяжёлого воздуха откровений. Задача была выполнена. Правда вышла на свет. Но вместо облегчения Эшара чувствовала лишь леденящий страх. Теперь они знали. И знание это было подобно зажжённому факелу в пороховом погребе. Оставалось лишь ждать, когда искра найдёт дорогу к бочкам.
