Когда я закрываю глаза

      Скорая приезжает ровно в то время, которое обозначало устройство. Врачи в недоумении. Они видят: комната в разгроме; многие вещи валяются на полу, опрокинутые; кто-то зажался в угол, будто котенок; по разным сторонам разбросаны кабели от УДР-«неизвестной модели», — зрелище ужасное, конечно, но работа… она сама себя не сделает!       Первым делом Самуэлю дают какое-то успокоительное, замечая учащенное дыхание. Несколько раз его взгляд перемещают на определенный предмет, чтобы прервать паническую атаку. «Думай о другом», — говорят Самуэлю, но это он знает и сам, только сейчас находится не в том состоянии, чтобы полностью понимать. Сейчас он не знает абсолютно ничего. Неподалеку слегка растерянный интерн держит бумажный пакет, внимательным взглядом косясь на больного. Он подносит края к носу и рту Самуэля: «Нужно успокоить дыхание», — поясняет он. — Это лишь вегетативный приступ, — тихо успокаивает мужчину уже врач, присевший около него на корточки.       Врач измеряет давление, затем пальцем указывает на свою куртку в коридоре. Интерн подскакивает и без лишнего шума направляется туда. Ему говорят: «Леденец», — и кивают, когда интерн почти сразу же поднимает в руке над своей головой мятную конфету. Команда скорой дружелюбно посмеивается. Врач также слегка улыбается, оглядывая своего подопечного.       Ментоловую конфету дают Самуэлю, тем самым отвлекая его внимание от панической атаки. — Думай о другом, — терпеливо говорит Самуэлю врач, снова обращаясь к больному.

***

      Самуэль госпитализирован в общегородскую больницу. На место вызывают психиатра. Он проводит беседу с пациентом, а затем передает нужные бумаги курирующему доктору. — Я заявление с отчетом составлю, — устало бросает психиатр, проходя мимо врача. — Первым делом его бы, конечно, прооперировать…       Другой останавливает его: — А в психушку не загремит? — спрашивает врач. — Я в таких случаях не совсем понимаю. — Но зачем переводить его к нам? Документации уйма, — психиатр показательно проводит ладонью по горлу. — Позарез просто, ужас какой-то!… Мы в отчетах только и погрязли! Одни только переводы к нам в последнее время.       Психиатр «по-братски» хлопает врача по спине. Они быстро обнимаются. — А с датчиками что делать? — доктор вопросительно поднимает брови. — Интересно бы знать, как глубоко они засели у него… — Уж этого я точно не знаю, — хмыкает психиатр. — Это дело ваше, точно не моя морока. — Вот бы хирурга… Такого вот, чтоб прям «сразу» и «хорошо»… Без «отходняков», понимаешь? Эх! Ну, теперь моя вахта.       Психиатр кивает, и каждый расходится по своим местам. — Ах, скорее бы выходной… — шепчет себе под нос уходящий врач, не оглядываясь.       Он ускоренным шагом направляется в операционную, где под трепетным наблюдением остальных врачей и медсестер с медбратьями находится Самуэль. Больной с опаской поглядывает на происходящее, но не решается заговорить, чтобы прояснить себе ситуацию. Мужчина расстроен и чем-то сильно обеспокоен; кажется, что в мыслях он мечется, но тут же останавливает себя каждый раз, как только начинает думать об этом. Он лежит неподвижно, даже не укрываясь. На вопрос: «Тебе не холодно так?» Самуэль каждый раз растерянно отвечает: «Спасибо» и виновато опускает свой взгляд. Его верхняя губа, вынесенная вперед и скрывающая нижнюю, подрагивает в каком-то раздражительно-нетерпеливом волнении ребенка.       Несколько раз к Самуэлю обращались журналисты с просьбой дать маленькое интервью, но врачи останавливали их, отнекиваясь: «Нельзя, нет-нет, его состояние пока что неизвестно полностью», — говорили они. Впрочем, можно было бы предположить, что и это было зря, ведь Самуэль подпускал к себе только психиатра. Уж очень тот понравился пациенту!       Только что разговаривавший с психиатром доктор заходит в операционную, с силой открывая металлические двери. На его лице застыло выражение строгости, и обвисшие щеки непроизвольно формируют из его губ «обратную» улыбку. Его белый врачебный халат развивается за спиной, но сразу же падает на ноги, принимая прежнее положение, как только тот заходит в помещение. Доктор оглядывает операционную: обычная отбеленная комната, свойственная почти всем больницам, только с кучей столпившегося внутри народа и с несколькими массивными аппаратами, контролирующими состояние пациента.       К доктору прибегает медсестра, она также взволнована состоянием поступившего больного. Ее светло-русые волосы пушатся, напоминая облачко, купающееся в утренних солнечных лучах, и карие глаза выражают обеспокоенность. Она напугана многим: и состоянием пациента, и собравшимися журналистами, и обилием врачей, и большим вниманием администрации и «больших», влиятельных личностей. — Мишель, позже… — как бы отмахиваясь, хмурится он, подавая ей кое-какие бумаги. — Пожалуйста, — прибавляет после. — Это можно передать журналистам.       Та начинает тихо-тихо нашептывать ему что-то, явно связанное с состоянием больного. Ее слова не пестрят описаниями: все четко и точно, — неужели так боится, что ее услышит пациент? Доктор все еще больше нахмуривается, щелкая авторучкой, которую принес со своими бумагами и большой тетрадью для заметок. — И как долго? — напустив на себя совершенную непринужденность, спрашивает врач. — Пара-тройка часов, — все также шепотом отвечает Мишель. — Не так уж и много времени, быть может… А может он и без этого в порядке? Послушайте, Джеймс, ведь всяко бывает… — Такое вытворить за пару часов! — прерывает девушку он, эмоционально всплескивая руками.       Джеймс оглядывает пациента, но его внимание сразу же останавливается на одной крайне большой и почти прожаренной детали: голова Самуэля наполнена датчиками от УДР-52; они прожгли кожу в некоторых местах и создали колтуны в его черных, слегка вьющихся волосах. Тем не менее Самуэль никак этого не чувствует, даже напротив!… Он говорит: «Все прекрасно!», но самым впечатляющим, наверное, является то, что он вообще в состоянии говорить. Больной абсолютно не напуган. От всего произошедшего остались лишь провода и связующие детали — остальной корпус остался в квартире Самуэля на полу, оторванный им же в самом начале. — Мне кажется, — начинает шептать доктор, одновременно собирая всех присутствующих в маленький кружок вокруг себя. — Это дело стоит отдать СМИ, по крайней мере начальство уже говорит об этом… — Вы говорите о спонсорстве? У нас не хватает нужного оборудования, — замечает другой врач. — И особенно я чувствую нехватку лекарств для этого «нужного» пациента! — едко подмечает медбрат. — Мне говорят: «Капельницу приготовь!» — а что я?… Какую? С какими лекарствами? Пациент вообще странный: то так, то сяк… Его бы исследовать сперва, анализы взять всякие, а не приглашать простого психиатра и на этом закончить!… — Да, Вы правы: это во-первых. А во-вторых, — Джеймс улыбается, польщенный вниманием своих товарищей. — Можно положить начало крупному спору, посреди которого встанем мы… Понимаете? Наша больница будет обеспечена всем необходимым! Мне уже надоело сводить все концы с концами… Не подумайте про меня плохо… Я иду на крайние меры только потому, что хочу лучшего для вас! — Все лавры достанутся начальству! — сухо комментирует Мишель, фыркая; она показывает, что совсем не удивлена такому предложению и пока что раздумывает. — Но не в очередной раз, — заговорчески продолжает убеждать своих коллег Джеймс. Джеймс хмурится; он не понимает, почему его идею не принимают сразу. Со всех сторон шепотом слышится: «А смысл?», «Все опять зря?», «Слишком крупное дело», «Бред», «Можно попробовать», «Страшно: а вдруг что?» и так далее по списку. — А в-третьих, быть может, такое дело, — снова продолжает доктор почти шепотом, чтобы нагнать побольше «таинственности» и в какой-то степени торжественности. — Да-да, именно такое крупное дело даст нам и другие возможности!       Собравшиеся замолкают, как можно тише обсуждая предложение в группах. Джеймс оглядывает остальных врачей. Мишель стоит рядом с ним неподалеку, молча раздумывая и ни с кем не переговариваясь. Видно, что многие не согласны с предложением доктора, но нежелание ввязываться в аферу также пугает их. «Это может существенно отразится на моей карьере, — думают некоторые. — А я ведь только начинаю! Опасно. Вдруг он засадит? Лучше согласиться».       Все боязливо наклоняют свои головы, с опаской косясь на Джеймса. Самуэль, неподвижно покоящийся на койке, не обращает на сплетников никакого внимания, «прогрызая» взглядом отбеленный потолок. Эхом по операционной проносится редкие, но все-таки возмущенные идеей возгласы. Ни с того, ни с сего по группе врачей испуганно проносится один большой гул, с каждым разом усиливавшийся с помощью эха: — Капут, тихо! Они же тут! Уже! — шепчет один голос своим товарищам. — Это разве их приглашало начальство?… — спрашивает неподалеку второй голос.       Все оживляются.       Неожиданно резко тяжелые металлические двери раскрываются со скрипом. Несколько крепко сложенных охранников проходят внутрь, ухмыляясь и наслаждаясь своим положением. Всем своим видом они создают непоколебимый авторитет, но в данной обстановке это выглядит неуместно и вычурно, будто бы в операционную заходит «недалекий» в таких делах человек.       В дверь заходит мужчина, на ходу накидывая на свои плечи больничный халат, вероятно одолженный совсем недавно в приемной. Собравшиеся замолкают в испуге, позабыв про недавнее предложение Джеймса.