Необычное

— Куда ты меня ведёшь? — интересуется Людвиг, касаясь чужих ладоней, закрывших ему глаза. Иван на это радостно фыркает, вновь подпихивая своего немца вперёд. — Помедленнее! Я ничего не вижу, в отличие от тебя. — Знаю. Я хочу показать тебе сюрприз. — Можно было бы просто показать, мне неудобно так идти. Брагинский на это тихо угукает, проводя взглядом невидимую дорогу до нужного места. Замечательное в любом плане, людей там нет, и не было отродясь, животных диких тоже не видно, что ещё лучше, хотя какого-нибудь зайца поймать было бы неплохо. Германии нравится отдых на природе в любом его проявлении, кроме выживания. И сырого мяса, и ливней. Если уж говорить проще, то к некоторой жизни в лесу он не приспособлен. Но этого и не нужно, на самом деле. — Я хочу показать тебе чудное место, которое тебе очень понравится. — Сейчас мне понравится что угодно, если я это увижу, — немец слегка оступается, ударяясь о попавшийся камень, после недовольно зашипев. — Я так в какую-нибудь канаву свалюсь! — Не свалишься. С коня не свалился и сейчас этого не сделаешь. Мы скоро придём, потерпи. Людвиг недовольно вдыхает воздух, подавляя агрессию. Это сюрприз, надо принять, потому что сюрпризы России не бывают плохими, хотя сам Германия их ненавидит. Или, если быть точнее, недолюбливает. Сложно не недолюбливать что-то, чей исход ты не знаешь. Спустя ещё пять минут пинаний камней, сучков и травы, они доходят до нужного места, и немец слышит шум воды. Море? Нет, они, конечно, рядом со столицей Российской Империи, но не так уж, чтобы услышать море. Так что Людвиг уверен в том, что это река. И, когда Иван опускает руки, он понимает, что прав. — Красиво, не правда ли? — спрашивает Брагинский, обнимая своё сокровище, ласково уложив голову на скрытое тёплой шубкой из рыси плечо. Германия на это вглядывается в светящуюся от заката колышущуюся гладь, мягко отчерченную тёмными, на фоне заходящего солнца, берёзами и тихим пиликаньем птиц. Очень... очень романтично. Сама атмосфера тут такая, что сердце меняет ритм, тихо отбивая притягивающую друг к другу мелодию. — И зачем ты меня сюда привёл? — Мы с тобой уже несколько лет знакомы. И я... — Пригласил меня в миленькое местечко, чтобы вновь признаться в любви? Так я напомню, что я признался тебе первым, а ты пытался от меня это прятать. — Моё сердце слишком умно, — улыбается Иван. — Но я привёл тебя сюда, чтобы предложить тебе отдохнуть от городской суеты и множества послов. — Я не собираюсь сидеть на сырой земле. Есть предложения? — Конечно, — приходится оторваться от самого дорогого, а после подойти к огромным зарослям, аккуратно отводя их в сторону, предъявляя вполне удобный лагерь, даже костёр есть, правда, не горящий, чтобы внимание не привлекать. — Не царские палаты, но вполне. — Ещё посмотрим. Германия не признаёт, но такой вариант событий ему очень нравится, наравне с самим местом. Найти такой красивый вид очень сложно. Россия очень постарался, чтобы его порадовать, и это мило. На самом деле мило, возможно, Людвиг с ним слишком жесток, но ничего со своим характером не может поделать, хотя, Брагинскому нравится всё. Россия разводит костёр, а после коротко свистит и из кустов близ поникшего вяза выскакивает тёмная тень, преобразующаяся в коня, сразу же повернувшегося боком, предлагая хозяину взять содержимое седельных сумок. Для начала он их снимает, а затем оттуда вытаскивает упитанную тушку кролика и маленький мешочек специй. — Что ты делаешь? — интересуется Людвиг, усаживаясь рядом, глядя на то, как бедный трупик нанизывают на палочку, укладывая её на две Y-образные. — Жаришь кролика? — Да. В сумках ещё лежат яблоки, морковь и картофель. Можем и их пожарить. — Нет, я против жареного картофеля, — хмурится немец. Ему обещали, так что он имеет полное право отказываться от этой противной еды. — Зачем ты это всё придумал? — Ну, — Иван зажмуривает один глаз, неуверенно охватывая ладонью запястье. Лёгкий стыд, неуверенность и налёт страха, но Германия не умеет читать жесты и мимику,— я хотел побыть с тобой наедине. Совсем. Без слуг, без людей Императора, просто ты и я. — Получается, ты пригласил меня на первое наше свидание? — Наверное, — Брагинский ласково улыбается. — Я люблю тебя. Настолько сильно, насколько это возможно. — Я тоже тебя люблю, — Людвиг легонько касается чужих губ в самом невесомом поцелуе, после так же быстро отстраняясь, медленно краснея. — Прости, если я бываю... язвой. — Если бы ты не был язвой, я бы, возможно, тебя не полюбил. Твоя острота на язык притягивает. Весь ты притягиваешь. — Это был комплимент? — Если хочешь считать это таковым, то да. Для меня же это настоящий завет, я не знаю, как это назвать иначе. — А ты романтик, — тянет Германия, ведя плечом, пунцовея пуще прежнего. — Мне нравится. — Тогда... Я могу поцеловать тебя по-настоящему? Как тогда? Немец поворачивается на это, чуть склоняет голову, а затем едва заметно кивает. Поцелуй от Ивана выходит более... лучшим, более опытным и чувственным, отчего Людвиг почти сразу поддаётся немой просьбе разомкнуть губы, после чего он ощущает всю палитру скрытых чувств, рассказанную касаниями чужого языка. Тихий стон сам срывается с губ, и Германия обнимает своего русского за шею, аккуратно утягивая на себя, падая на мягкое покрывало из плаща. Из него будто бы вытягивают всё, что можно, заставляя голову легко кружиться, а мысли расплыться в мягкую золотисто-розовую кашицу, потому что никакой иной реакции на это не находится. За первым вторым поцелуем следует ещё один, спустя пару секунд отдыха, дающего возможность отдышаться и наполнить лёгкие свежим речным воздухом. Касания становятся более уверенными, Иван перестаёт отягощать себя мыслями о том, что его оттолкнут, потому что к нему прижимаются ближе, пытаясь неуверенно и слегка зашуганно отвечать, едва-едва касаясь языком в ответ. Для Людвига это всё ново и неизведанно. У него не было никаких отношений, а читать книги про всё это было стыдно, да и брат мог узнать, чего он точно не хочет. Но ему нравится пробовать так, тактильно, потому что его не будут упрекать, если он сделает что-то не так, это ведь Россия, он поможет и покажет всё. Из нежного кокона ласки их обоих вытягивает запах горелого мяса, на который Брагинский вытягивается, смотрит несколько секунд — Германия замечает, что у него едва заметно дёргается веко, — а затем резко дёргается по направлению к костру, стягивая подгоревшего снизу кролика. Людвиг тихо смеётся, глядя на это, и прикрывает глаза, легко выдыхая. Ну, у всех бывают такие моменты, ничего не поделать, но свидание всё равно вполне хорошее, даже несмотря на негероически почти павший ужин. Хотя бы самые сытные части целы, а не покрылись угольно-чёрной коркой. — Заигрались, — качает головой Иван. — А мне понравилось, — Германия осторожно касается кончиками пальцев губ, воспроизводя ощущение поцелуя и, кажется, а может, и нет, у него они чуть припухли. Наверное, ему всё же кажется. — Откуда ты так научился? — До того, как я встретил тебя, у меня были отношения. Сначала с одной, потом с другой, от них опыта и поднабрал. Ты ведь не ревнуешь? — Зачем мне тебя ревновать? Мы с тобой не в отношениях, чтобы я это делал. — А хотел бы? — Что? — не понимает Людвиг, приподнимаясь на локтях. Россия повторяет, но уже более конкретно: — А хотел бы, чтобы мы были в отношениях? — Я... Я не знаю. Я даже не знаю, каково это — быть в отношениях. — Это не так уж и сложно, — фыркает Брагинский. — Можно сказать, что мы уже пара. Или ты боишься, что твой брат или кто-то ещё об этом узнает? Немец тихо угукает. Если кто-то узнает, что он, содомит эдакий, начал отношения с другим парнем, то его же... казнят. По крайней мере, точно не дадут жить нормально. Он уверен в этом, в детстве его не любили за то, что у него нет родителей, а сейчас могут открыто возненавидеть за более страшное отклонение от привычного уклада. Германия не хочет, чтобы это произошло, на себя плевать, за Ивана страшно. — У меня есть идея. Считай это... бессрочным договором. Мы в отношениях, но на людях этого не показываем, ведя себя как обычные друзья. Никаких поцелуев, объятий и всего такого, когда кто-то рядом, согласен? Никто ничего не узнает, а даже если подумает, то мало ли, друзья тоже лобзаются и ничего никому не говорит. — И это бессрочно? То есть, мы можем делать так всю жизнь? — Ну... Я не знаю. Может, когда-нибудь и прекратим прятаться. Так что? Ты согласен? — Россия протягивает своему немцу руку, как жест договора. Оптимальный вариант, потому что иначе нельзя. — Я согласен, — рукопожатие заключает гласный договор, подписывая воображаемые уголки резными золотыми буквами. Как маленький праздник в честь этой договоренности они съедают пережаренного кролика, разбавляя вкус сажи яблоками и нарезанной морковью. Они оба не знают, когда их уговор окончит свои действия, но это успокаивает. Очень сильно. По крайней мере, Людвиг становится уверен в будущем их... теперь уже в будущем их отношений. Теперь уже точно.