Соукоку: мгновения

***

      Чуя не спал, хотя было давно за полночь. Где-то в глубине квартиры, спрятанные во тьме сошедшихся теней, тикали часы, и этот мерный звук перемещения стрелок, казалось бы, уже давно не слышимый и приевшийся, сейчас неимоверно давил на мозг. Тик-так… Тик-так…       Маятник, заключенный за прозрачным стеклом, внутри больших старинных часов, сделанных из тяжелого дерева, качался туда-сюда, поблескивая медью и отсчитывая секунды. Чуя, сидя на полу перед большим окном во всю стену, следил за этими спокойными покачиваниями глазами и считал вместе с ним. Тик-так… Тик-так…       С громким скрежетом сдвинулась одна тяжелая стрелка, их давно было пора смазать, но и Чуя, и Дазай все забывали сделать это. Стрелка сдвинулась и с щелчком остановилась. По темной квартире разнесся тихий приятный перезвон. Отбило два часа ночи, а потом часы снова начали отсчитывать секунды. Тик-так… Тик-так…       Ночью звук часов казался громким. Слишком. Это тиканье давило, изводило душу, заставляло задуматься о том, как же быстро течет время. Когда наступит утро, этого не будет заметно. Солнечные лучи испепелят чувство понимания времени, но сделают черту между прошлым и настоящим более яркой, отделив тень от света.       Рыжеволосый сложил руки на коленях. На безымянном пальце правой руки маленьким бантиком краснела яркая нить, тянущаяся от пальца куда-то в сторону кровати. Чуя проследил взглядом по ней, а потом, тяжело вздохнув, повернул голову в сторону окна.       За стеклом простиралась ночная Йокогама. Была уже ночь, но в городе вовсю кипела жизнь, сверкая сотней огней. Окна высотного дома, в котором находилась квартира, выходили прямо на залив, открывая обзор на темную водяную гладь, в которой, как в зеркале, отражались окружающие постройки, светящиеся разными цветами во тьме ночи. Тик-так… Тик-так…       Старинные часы пробили три часа ночи. Прошел еще один час, а Чуя все так же сидел возле окна, глядя в пустоту японских улиц портового города. Его задумчивый синий взгляд отражался в оконном стекле, а пальцы опущенной руки слегка постукивали ногтями по паркетному полу в такт движениям маятника.       Где-то на кровати глубоко вздохнул во сне Дазай, переворачиваясь на другой бок, шурша одеялом, простынями. Чуе надо было уже давно присоединиться к нему, но он все еще сидел на полу в паре метров от спального места и отсчитывал секунды. Часы все еще раздражающе тикали, врезаясь звуком вглубь мозга, неумолимо приближая наступление утра.       Ночь — странное время. Время, размывающее границы между тем, что никогда не может быть вместе. Ночью не видны отличия между теми, кто априори отличается друг от друга, словно тень и свет. Ночью тени и тьма поглощают свет, делают его своим подобием.       Как тень никогда не сможет быть со светом, так мафиози никогда не сможет сосуществовать под одной крышей с детективом, пусть и тем, кто раньше тоже был в мафии. Но тем не менее, это происходило. Днем они воевали друг с другом, огрызались, а ночью спали в одной постели, шепча в легком сонном забытии нежные слова, пришедшие на смену дневной нецензурной лексике и подколам в сторону друг друга.       Днем сильные руки сдавливали шею в бинтах, оставляя под тонкой белой тканью синяки, а ночью те же руки ласково перебирали каштановые волосы, обнимали худое тело напарника до хруста в ребрах, царапали ногтями острые лопатки. А красная нить, которую никто, кроме них самих, не видел, связывающая не только их безымянные пальцы, но и их сердца и души, багряной змеей обвивала их тела, связывая воедино тех, кто были такими разными, но с одной душой на двоих.        Когда наступит утро, снова сотрется эта грань между любовью и показной ненавистью, наигранной враждой. Поэтому Чуя старался еще хоть на пару секунд оттянуть этот момент, но часы, несущиеся далеко в будущее, отсчитывающие секунды, не давали этого сделать.        Когда наступит утро, постель и квартира опустеют. И снова им придется, надевая на лицо маску равнодушия, молчаливо молиться, чтобы возлюбленный пережил хотя бы еще один день.       Наконец, Чуя встал с пола и, следуя за алой нитью, лег на кровать, утопая в чистых белых простынях. Тут же чужие руки, сейчас уже без бинтов, которые были сняты на ночь, обхватили его со спины, сжимая в объятиях, а куда-то в район шеи уткнулась чужая голова, щекоча Накахару темными пушистыми волосами. Чуя опустил взгляд на руки, сжимающие его. Тонкие пальцы легонько пробежали по шрамам, белеющим на чужих запястьях, и остановились на маленьком красном бантике на безымянном пальце, на точно таком же, как и у него. Сколько раз за жизнь он видел, как этот бант, символ жизни и символ их любви, такой хрупкий, начинал развязываться. Сколько раз он успевал спасти своего напарника прямо перед тем, как кончик алой нити навсегда соскользнет с пальца…       Сейчас он уснет, а когда наступит утро, он снова превратится в жестокого мафиози, безжалостно убивающего других людей. Но сейчас ночь, а до рассвета еще далеко, поэтому Чуя переворачивается на другой бок, поддаваясь чужим объятиям, слушая биение чужого сердца.       В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь тихим сопением спящих. Лишь часы все так же отсчитывали секунды своим мерным тиканьем, ожидая, когда наступит утро. Тик-так…