Соукоку: мгновения

***

Дазай прикоснулся к двери многоэтажки, сжимая в руке холодную металлическую дверную ручку. Было видно, как костяшки пальцев побелели от напряжения, но он все равно дернул дверь на себя и вошел внутрь. В подъезде было темно, видимо, перегорела лампочка, и пахло дешевыми сигаретами. Осаму подошел к лифту и нажал на кнопку вызова, которая тихонько лязгнула при нажатии, но ничего не произошло. Парень раздраженно нажал еще несколько раз, но снова ничего не случилось. Лифт был сломан. — Черт, — сквозь зубы выругался он и решил пойти пешком. На лестнице было темно. Где-то слабо мигала лампочка, но почти нигде свет не горел вообще. В некоторых темных углах стояли стеклянные бутылки или мешки с мусором, начинающим уже попахивать. Дазай спокойно поднимался наверх, стук ботинок о бетонные ступеньки эхом раздавался в пустом помещении. В доме было пятнадцать этажей, и к тому моменту, когда Дазай подходил к последнему, у него уже начали немного ныть ноги, но было вполне терпимо. Он толкнул рукой металлическую дверь, ведущую на крышу. К счастью, та была открыта, и Осаму беспрепятственно прошел на улицу. Был уже конец апреля. Пусть днем уже и было тепло, иногда даже жарко, но таким ранним утром, как это, было еще холодно. Редкие лужи, образовавшиеся на асфальте из-за небольшого дождя, покрывались тонкой корочкой льда, хрустевшей, если наступить на нее ногой. Осаму подошел к краю крыши, туда, где возвышался невысокий, где-то по пояс, каменный парапет, отделяющий безопасную крышу от пропасти, которая в рассветных сумерках казалась бесконечной. Но небо стремительно светлело, и пропасть стала казаться очень даже конечной. Прорисовывался тротуар внизу, детская площадка неподалеку, припаркованные машины… Прямо сейчас Осаму мог повторить судьбу Эвелин Макхейл. Но, увы, в его исполнении это вряд ли будет выглядеть так красиво. На улице в такую рань людей не было. Только где-то далеко веселилась пьяная компания, чьи громкие крики разлетались далеко-далеко в холодном воздухе. Дазай глубоко вздохнул. Утренняя свежесть заполнила его легкие до едва заметного жжения. Он ничего не чувствовал. В голове была пустота. Такая же пустота, как на утренних улицах. До этого он не был готов спрыгнуть со здания. Он пробовал вешаться, резать вены, прыгал в реку с моста. Но ничего. Абсолютно ничего у него не получалось. Каждый раз кто-то оказывался рядом и спасал его. Спасал этого неугомонного суицидника, который не цеплялся за жизнь, распрощавшись с ней, но за которого цеплялась сама жизнь, не желая оставлять его. А в чем был смысл его жизни? А его не было. Осаму Дазай всегда был одинок. Нет, друзей у него всегда было достаточно, но даже с ними он чувствовал себя одиноким. У Осаму не было матери. Он никогда не знал того тепла, которое приносят ее ласковые объятия. Зато у него был отец. Хотя… Вряд ли это существо можно было назвать таким гордым словом «отец». Это было животное. Мерзкое животное, не видящее ничего, кроме алкоголя, помутившего его разум. В детстве Осаму боялся его. Боялся пьяных припадков. Во время них он бежал к себе в комнату, подпирал дверь стулом и сидел, сжавшись в комочек в углу, зажав уши руками, давясь слезами. А дверь сотрясалась от ударов, грязные слова, невнятно проговариваемые из-за опьянения, были слышны даже через ладони, зажимающие уши, зарывающиеся в волосы. Осаму прекрасно знал, что через пять минут он уйдёт отсюда, станет вымещать свой гнев на кухонных тарелках, и дом заполнится звуком бьющейся посуды, звоном пустых бутылок, хрустом ломающейся мебели. А еще через пятнадцать минут алкоголь возьмет верх, и отец уйдет спать. А мальчику придется всю ночь отмывать жирную еду, размазавшуюся по полу и стенам, собирать осколки, резать ими пальцы и молчаливо глотать слезы. В пятнадцать лет Осаму стал зарабатывать деньги, а к восемнадцати смог уже снимать небольшую комнатку. Он поступил в университет. На литературно-филологический факультет. Но его жизнь так и не клеилась. Ему было одиноко и тяжело. Он не вывозил учебу, ведь работа, необходимая, чтобы заработать хоть немного себе на еду и на оплату жилья, выжимала из него все силы и время. В конечном итоге, его выгнали из университета. Он остался один на один со своими мыслями и проблемами. Долгими темными вечерами, когда он возвращался с работы уставший, голодный, ему ничего не хотелось больше, чем встретить своего соулмейта. Ему было все равно, кто это будет. Девушка, парень, без разницы. Главным для него было то, что это будет его человек. Тот, кто его полюбит несмотря ни на что. Он с нетерпением ждал восемнадцати лет всю свою жизнь — именно в этом возрасте должна была появиться красная нить на безымянном пальце, связывающая человека с его родственной душой. Но когда наступил этот знаменательный день, нить так и не появилась. Осаму почти всю ночь просидел на кровати, сжавшись в углу, сжимая свое запястье до появления сизых синяков, смотря на свой палец. Нити не было. Тогда он успокоился, подумав, что нить ведь появляется у одного человека, у второго она будет только после того, как первый найдет его и признается ему. Может, оказалось так, что родственная душа Осаму младше его. Только эти мысли и успокаивали его. Но прошла неделя, месяц, год… Его не было. Не было того человека. У Дазая за это время появилась дурацкая привычка вглядываться в лица прохожих — может, хоть кто-нибудь обратит на него внимание, подойдет, воскликнет что-то вроде «О, это ты, мой соулмейт! Прости, что я так задержался!». Но такого не случалось. В голову Осаму стали закрадываться отчаянные мысли вроде того, что, может, его соулмейта давно нет в живых. А может, он ему просто не нужен. А может, он нашел кого-то другого и не хочет теперь искать свою родственную душу, которая сейчас так нуждалась в нем. Прошло уже два года. Красной нити все не было на пальце. Зато на запястьях все чаще появлялись глубокие красные царапины, которые со временем превращались в белесые шрамы; все чаще Дазай прикасался к холодному металлу бритвы и резал все глубже, скрывая потом израненные запястья под бинтами. Раны заживали медленно, жглись и ныли. Но нити все не было. И Осаму решился. Он поднялся на пятнадцатый этаж этой высотки. И теперь, когда все воспоминания о его жизни скользили в его сознании, словно старый пленочный фильм, он стоял и просто дышал свежим воздухом. Солнце уже начало всходить, и теперь небо, казалось, словно сгорало в огне, как сгорала душа Дазая. Дазай, оперевшись руками на каменный парапет, залез на него. Он оказался шире, чем он думал. Юноша подошел к самому краю. Внизу людей вроде не было, поэтому шанс утянуть кого-то с собой был чрезвычайно низок. Он раскинул руки, прикрыв глаза. Ветер охватывал его. Всего шаг отделял его от пропасти. Сердце стучало в груди так, что заглушало остальные звуки. «Всего один шаг, всего один», — как мантру повторял Дазай в голове. Он не услышал, как позади него хлопнула металлическая дверь, как послышались чужие шаги, как чей-то голос громко воскликнул «Придурок!». Он лишь, когда уже занес ногу, чтобы сделать последний шаг в пустоту, почувствовал чьи-то руки у себя на талии, тянущие его назад, на крышу. Дазай покачнулся и упал с парапета обратно на крышу, больно ударившись спиной и повалив того, кто только что спас его. Дазай обернулся. Позади него сидел невысокий парень. Его рыжие волосы сильно растрепались, а сам он тяжело дышал, видимо, он бегом поднимался на крышу. Взгляд голубых глаз словно собирался прожечь в нем дыру, с ненавистью и облегчением глядя на него. Внезапно он быстро приблизился к нему и наотмашь ударил его по лицу. Щеку словно огнем обожгло. Дазай сразу же покрыл место удара своей ладонью, чуть зашипев от боли, и удивленно прошептал: — Почему..? — Ты совсем ебанутый?! — громко воскликнул незнакомый парень. — Я, блять, приперся ради тебя в другой город, ночью. И что я вижу? Идиота, стоящего на краю крыши. Спасибо тебе за такой охуенный подарочек на день рождения! Ярость рыжеволосого прямо выплескивалась из него в грубой речи, голубые глаза злобно сверкали. — Какое тебе дело до моей жизни? — Дазай поджал губы, взгляд его потемнел. Он до сих пор ничего не соображал, находясь мыслями все еще там, на каменном парапете перед пропастью. — Ах, какое мне, блять, дело?! — парень вскочил на ноги, шагнул к Дазаю и схватил его за грудки. Но вместо того, чтобы ударить, он приник губами к губам Осаму, сминая их. Поцелуй явно был жутко неумелый, а рыжеволосый был сам смущен сложившейся ситуацией. Но что-то теплое разлилось в сердце Дазая, когда ощутил чужие губы на своих. Рыжеволосый отстранился и в смущении отвернулся, но речь его не стала менее грубой. — Такое. Ты мой соулмейт, суицидник гребаный! Он грубо оттолкнул Дазая, который больно ударился лопатками о парапет. Осаму опустил взгляд вниз, на свою руку. На безымянном пальце маленьким бантиком светилась красная нить, один конец которой вел к этому рыжему парню. Тот, скрестив руки, стоял чуть в отдалении. Дазай еще с минуту посидел и встал, бесшумно подойдя к парню. Он обхватил его руками под ребрами, обнимая, а голову положил на голову. Тот был гораздо ниже него, но это не было проблемой. — Как тебя зовут? — тихо спросил Дазай. — Накахара Чуя. А тебя, придурок? — Осаму Дазай. Спасибо, что пришел, — Осаму вздрогнул, когда ощутил прикосновение теплых рук Чуи к своим. — Почему ты собирался совершить самоубийство? — осторожно спросил Накахара. — Я думал… Я думал, что ты не придешь, — честно ответил Дазай. — Я ждал два года, но тебя все не было. Я думал, что меня бросили, меня ничто не держало в этом мире, кроме осознания того, что где-то здесь есть моя родственная душа. Но даже она не пришла, когда мне было плохо. Чуя развернулся и обхватил руками лицо Осаму, сжимая ладонями, поглаживая большим пальцем одной руки кожу под глазом. Он явно был удивлен и напуган. — О господи, прости, пожалуйста! Я… Я не знал… Черт, а если бы я не успел? — в больших голубых глазах мелькнул страх, вся грубость словно куда-то испарилась. — Теперь все будет хорошо, Дазай, я здесь. Я здесь! — Спасибо, — просто ответил Дазай, скрывая всю бурю эмоций, что бушевала в груди. Он лишь снова крепко обнял Накахару, зарываясь носом в чужие рыжие волосы, чувствуя чужое тепло, которое так было ему необходимо. А небо все еще сгорало в огне рассвета.