Соукоку: мгновения

      Был прекрасный день. И ничто не предвещало беды. Солнце, как и всегда в летнюю пору, жарило беспощадно. И ни одно жалкое облачко за всё утро так и не появилось на небе, чтобы заслонить это проклятое солнце и спасти бедных жителей маленького городка, расположенного к востоку от побережья, от этой адской жары.       Это было прекрасное побережье. Густой лес скрывал его от непрошенных гостей. Белый песок ближе к воде сменялся громадными валунами, наполовину накрываемыми волнами при приливе. Эти самые валуны к двенадцати часам дня нагревались так, что даже не было нужды уходить домой, чтобы пообедать, — можно было готовить и разогревать себе пищу прямо там, на берегу.       Ах, как же здесь было великолепно! Шум волн, накатывающих на камни, успокаивал. Пронзительные крики чаек в вышине стали уже привычными и даже не раздражали как тогда, когда он в первый раз пришёл на этот берег. А от дневного пекла спасала тень от огромного утёса, возвышающегося на побережье. Со стороны берега на этот утёс вёл пологий склон, поросший мелким кустарником, редкими, но довольно густыми деревьями и разными травами. Но со стороны моря этот пологий склон обрывался почти отвесной каменной стеной, высота которой была около двадцати метров.       Если осторожно наклониться, не боясь оступиться на каменистом краю и сорваться с утёса, и мельком взглянуть вниз, можно было увидеть чаек, кружащихся далеко внизу, у самой воды, у себя под ногами. Свежий и теплый ветер, пахнущий водорослями и морской солью, бил прямо в лицо, развевая волосы и рубашку, а волны, гонимые этим самым ветром, с грохотом разбивались о скалы, превращаясь в белую морскую пену и кучу брызг, блестевших на солнце. Иногда ветер умудрялся поднимать брызги на огромную высоту утёса и швырять эти мелкие капельки воды прямо тебе в лицо. Но это не было неприятно — вода освежала, и жара чувствовалась меньше.       Иногда было приятно сесть вечером, после целого дня тяжёлой и изнуряющей работы, на краю утёса, бесстрашно свесить ноги вниз и наблюдать великолепный закат, лесным пожаром полыхающий на линии горизонта. Конечно, а как ему не понравится закат, если он был цвета как его волосы?       Под утёсом было только море. Прозрачное, чистое и лазурное, плещущееся далеко внизу. В этом месте было очень глубоко, но из-за потрясающе прозрачной воды камни на морском дне было видно как на ладони. И только вдалеке, в нескольких десятках метров от берега, стеклянно-прозрачная вода становилась чернильно-синей, темной и недружелюбной. Солнечные лучи, отражаясь от волн, солнечными зайчиками скакали по каменистой поверхности утёса. На первый взгляд, всё было прекрасно. Но только на первый взгляд. Если бы не название этого утёса. Мыс Утопленников.       Мыс Утопленников… Сколько же людей сгинуло в этих, на первый взгляд, приветливых водах! Нищие, не сводившие концы с концами люди, отчаявшиеся от вечного голода или накопившейся огромной суммы долгов; глупые юные девушки и юноши, потерявшие голову от неразделенной любви или предательства любимого человека; ещё более глупые женщины, желающие утопить своего нежеланного ребёнка; просто безмозглые подростки, считающие, что вся их жизни потеряла смысл после нескольких неудач… Перечислять можно бесконечно. Жертвы исчислялись сотнями, в городе даже одно время ходили слухи, что если прийти на утёс безлунной ночью, то можно повстречать призраков погибших здесь людей. Что только не придумают для привлечения людей в этот захудалый городок! Ведь там ничего на самом деле не было, ни привидений, ни даже человеческих костей. Море поглотило своих жертв. Разъело плоть, истончило течениями кости и рассыпало их в песок.       Со временем слухи исчезли, но утопленники остались. Да и что может остановить людей покончить со своей жалкой жизнью? Время шло, а прекрасный утёс так и оставался местом самоубийства десятков человек в год.

***

      Чуя Накахара — рыбак, обустроившийся прямо возле Мыса Утопленников. Ну, а что? Этот утёс отпугивает всех других рыбаков, рыбы там полно — её никто не вылавливает. Так почему бы и не рискнуть? Чуя выстроил себе небольшую хижину на берегу недалеко от утёса, чтобы была возможность неделями рыбачить здесь. Он любил это место, и ничто не могло испортить его мнение о нём. Много рыбы — много денег. Много денег — хорошая жизнь. А утопленники… Утопленники в его планы не входили.       День, в который произошли события, кардинально переменившие жизнь Чуи, был таким же прекрасным, как и другие дни. Ярко светило солнце, где-то высоко в небе надрывались чайки. Красота! Накахара вышел из хижины и сладко потянулся, подставляя лицо солнцу. Замечательная погода сегодня выдалась, даже волн почти не было — лишь вдалеке перекатывались редкие «барашки». Но нет худа без добра, как говорится. В этот самый момент раздался крик, и Чуя мог наблюдать фигуру человека, летящую с утёса прямо в море. Хм, правильно прыгает, левее от Мыса Утопленников — там не так глубоко, как прямо под утёсом, да и подводных камней больше. Попадёшь головой на камень и всё — прощай, жизнь. — О, а я только подумал, что что-то придурки-самоубийцы давно не летали. А вот и они, — он презрительно фыркнул, услышав громкий всплеск, и только развернулся и хотел идти дальше по своим делам, как вдруг внезапная мысль проскользнула в его пока ещё спящем мозгу, тут же окончательно разбудив его. — Чёрт! У меня же там сети стоят! Идиот суицидный! Ты же мне всю рыбу распугаешь!       Делать нечего. Как бы ему не было до лампочки до этих личностей, так и норовивших распрощаться со своей жизнью, но со своей рыбой он прощаться не хотел, а тем более с сетями, которые он так долго вчера вечером устанавливал. Разувшись, Чуя прыгнул в воду и быстро поплыл к месту, где пару минут назад скрылась голова неудавшегося самоубийцы. Интересно, как он отреагирует на то, что его спасут? Пусть и против воли спасателя, но спасут же. А потом сразу убьют, если он хоть немного повредил дорогущие сети. Кто ж знал, что этот самоубийца окажется прошаренным и прыгнет туда, где есть подводные камни, а не туда, куда обычно прыгают все самоубийцы? Неужели заранее приходил и территорию разведывал? Кто их знает-то, этих утопленников…       Да и вообще, он должен потом будет Чуе. Накахара тут впервые за несколько лет решил доброе дело совершить, спасти чью-то жизнь, так что если утопленник будет недоволен, он самолично потом его утопит. За то, что чужие силы и нервы зря потратил. Нервы — потому что не каждый день у тебя на глазах люди топятся. Силы… Силы тратятся на то, чтобы дотащить эту тушу до берега. Тяжёлый гад. Ну вот кто в ботинках топится, а? Вот про дно разузнал, а ботинки снять поленился что ли?       С горем пополам Чуя дотащил неудавшегося самоубийцу до берега, бросил на песок, а сам опять прыгнул в море — нужно же всё же разузнать, что с его сетями и рыбой. — Что ж, утопленник, тебе повезло, сети целы. Но мне за спасение своей шкуры ещё должен будешь. Я что, зря на тебя своё время потратил? Вот и будь потом после этого к людям добрым, — ворчал Накахара, пока плыл обратно к берегу.       Выйдя на берег, Чуя подошёл к спасённому. Тот как лежал, как его бросил рыжеволосый, так всё ещё и лежал. И что за рыбка у нас тут попалась? Высокий, тощий. Тёмные волосы, белая рубашка. С виду обычный городской парнишка. — Что за странного субъекта я поймал? — спросил сам себя Чуя, разглядывая руки и шею утопленника, что были замотаны бинтами. — Эй, ты жив там вообще? Человек? Ты дышишь?       Чуя проверил пульс. Тот, к его великому сожалению, был. Вдруг утопленник глубоко вздохнул и закашлялся. Успокоившись, он огляделся. Остановившись взглядом на Чуе, глаза спасённого широко раскрылись в удивлении. — Ах, я даже не ожидал, что меня спасут! Да ещё и какой прекрасный молодой человек, какие у вас волосы яркие. Вы прям как русал, героически спасший принца! — у утопленника был приятный голос, но сильно охрипший после кашля. — Конечно, я предпочитал смерть, но раз я спасён, то тут ничего не поделаешь! Благодарю вас за спасение! — утопленник встал на одно колено, схватил обеими руками руку Накахары, пытаясь выразить свою благодарность. — Ты дурак? — Чуя вырвал руку из его цепких лап. Он видел этого человека первый раз в своей жизни, он он уже бесил его. — Ты что творишь? Ты чуть не сломал все мои сети! Если хочешь сдохнуть, иди топись в другом месте, а здесь я рыбачу. — О, так ты рыбак? Ну и как рыбка? Ловится? — незнакомец встал с песка, отряхнул брюки, и выпрямился. «Вот же чёрт, — подумал Чуя, — он выше меня на целую голову, ну и как я его теперь запугивать буду?» — Рыбка ловилась, пока всякие тут суицидники её не распугали. Проваливай с глаз моих, и чтобы я тут тебя больше не видел. — Как тебя зовут-то хоть, мой спаситель? — Накахара Чуя. Тебе стоит помнить имя того, кто набьёт тебе морду, если ты ещё раз придёшь сюда топиться. — Что ж, Чуя. Я Дазай Осаму и я благодарю тебя за спасение моей скромной персоны. Надеюсь, мы ещё увидимся, — он хитро улыбнулся. — Да чтоб тебя до смерти моей глаза мои не видели! Суицидник проклятый! Вали отсюда уже. — До скорой встречи, Чу-у-уя! — пропел Дазай, а вслед ему полетел булыжник, от которого тот, смеясь, увернулся.

***

      Как жаль, что Чуя не может видеть будущее. Если бы он мог, он бы никогда бы не полез спасать Дазая, когда тот пытался утопиться. Ведь теперь ему этот придурок житья не даёт, став его почти головной болью. Казалось бы, что может быть хуже постоянной головной боли? Когда в мозг будто кто-то вонзился острыми когтями и потихоньку раздирает его на куски. И в то же самое время кто-то совершенно другой долбит своими кулаками по черепной коробке изнутри, заставляя выть и стонать от боли.       Так вот. Дазай Осаму был даже хуже головной боли. Намного. Это подобие человека уже два месяца не даёт житья Чуе, наведываясь к нему чуть ли не каждый день и по несколько раз в неделю пытаясь утопиться прямо на глазах у рыжеволосого. — Ну, Чуя! Почему ты такой бессердечный? — обиженным тоном спрашивал Дазай, когда Чуя в очередной раз не пошёл его спасать, и горе-самоубийце пришлось выплывать самому. — У тебя на глазах человек тонет, а ты просто продолжаешь ловить рыбу с каменным выражением лица. Ну так нельзя же, Чуя! — Уйди в туман, и не мешай мне, бестолочь суицидная. Чтоб я тебя ещё раз спас. Свали уже, — равнодушно и совершенно беззлобно ответил Чуя. Он всё равно знал, что Осаму не уйдёт. Он уже два месяца торчит рядом с ним, всячески надоедая, и за эти два месяца стал каким-то… Привычным, что ли. Он привык видеть его раздражающую рожу каждое утро, рядом с собой, когда ходил проверять сети, когда ходил в город за провизией, даже когда просто сидел на берегу и ничего не делал. Постепенно этот самоубийца стал частью его повседневной жизни. Было бы уже не то, если бы эта несуразная личность исчезла из его жизни. Так что все его колкости и огрызания были лишь для виду.       Но Дазай не сказал ни слова и ушёл. Неужели обиделся? Ну и фиг с ним. Вернётся. Но Осаму не было ни вечером, ни на следующий день утром. Чуя уже начал беспокоиться, где же носит его новоиспечённого товарища, как вдруг заметил знакомую фигуру на вершине утёса. Эй, только не говорите, что он собирается… Прыгнуть. Да, можно было даже не удивляться. Это же Дазай! Разумеется, что он прыгнет. Вот только он не всплывает уже минуту, две… На третьей минуте Чуя плюнул на все свои принципы и гордость и прыгнул в воду за Осаму. Почему этот придурок не всплывает? Накахара сгрёб несостоявшегося утопленника в охапку и поплыл с ним к берегу. Нет, он точно будет ему потом должен за все его спасения. Рухнув на песок вместе с Дазаем, который был без сознания, Чуя пытался отдышаться. Какой же он тяжёлый. — Эй, Осаму, худеть надо. А то надорвёшься, пока тебя спасать будешь, — глянув на спасённого, Чуя замер. — Эй, ты почему не дышишь, чучело? Пульс есть, а дыхания нет. Эй, ты что? Умереть собрался? Что там с утопленниками делают, когда они не дышат? — Чё-ё-ё-ёрт, нет. Ну, не-е-ет. Ни за что! — ныл Чуя, вспомнив, что жертвам утопления делают искусственное дыхание. — Ну, ладно. Я иду на это только потому, что мне без тебя тут будет уже слишком скучно.       Собрав остатки своих сил (да и силу воли) и отбросив гордость, Накахара запрокинул голову Осаму, глубоко вздохнул и прильнул губами к его губам. Он никогда даже не предполагал, что его первый раз будет с парнем, пусть это и не совсем поцелуй, а спасение чужой жизни, но всё же… Это странно. Губы Дазая были солёные из-за морской воды и обветренные, а сам он был холодный. Вдруг он вздохнул и закашлялся, выплёвывая солёную воду, попавшую внутрь. Что-то это напоминает, только тогда искусственного дыхания не было. Дазай приоткрыл глаза и посмотрел на Чую, который внезапно покраснел, побоявшись, что суицидник пришёл в сознание раньше и всё видел. — Эй, а ты всё-таки спас меня, Чуя-кун. А говорил, что больше никогда не спасёшь, — у Осаму голос охрип и звучал тише, чем обычно. — Заткнись! Ты сам виноват, что не всплывал так долго. Это был последний раз, больше я тебя точно не спасу. Придурок! Дебил! Как же ты меня достал, от тебя одни только проблемы, — Чуя развернулся и пошёл было к хижине, как вдруг услышал сзади тихий смех и обернулся. — Эх, Чуя, можешь быть уверенным, доставать я тебя буду ещё долго. До самой смерти, например. — О, так ты хочешь видеть меня рядом с собой до самой смерти? Какие у тебя, однако, дальновидные планы для суицидника, Дазай. — Может и дальновидные, но мне чертовски приятно видеть твои прелестные голубые глаза так близко, как я видел их три минуты назад, — Осаму мягко улыбнулся, увидев, как этот вспыльчивый рыжеволосый парень мило краснеет.       Пусть этот Осаму Дазай и был чересчур раздражающей личностью, но у него действительно потрясающая улыбка. Только об этом Чуя ему вряд ли когда-нибудь скажет.