Соукоку: мгновения

«Это было как смертный приговор: знать, что я никогда не смогу обнять тебя, никогда не смогу рассказать тебе, что же ты для меня значишь.»

Сесилия Ахерн

***

      Небо плачет.       Слёзы скользят по стёклам окон старинного дома. Дыхание ветра с громким скрипом хлопает ставнями. Листья деревьев в саду шепчут свою прощальную песню, срываясь с ветвей один за другим и кружась в последнем вальсе друг с другом. Дождь отбивает свой ритм по лужам на каменной дорожке перед домом.       В такую погоду ни одна собака не высунет носа из своей конуры, не захочет намочить лапы в ледяной дождевой воде. Птиц тоже не видно. Лишь одна мокрая и взъерошенная ворона чёрным нахохлившимся комком перьев сидит на ветке старой яблони и недовольно вертит головой по сторонам, изредка выкрикивая громкое и злобное «Ка-а-р-р!».       Вот и Чуя Накахара сегодня грустит дома. Сидит за столом у себя в кабинете, подложив левую руку себе под щёку, и задумчиво смотрит в окно. Бокал дорогого красного вина, забытый, как и раскрытая книга, теперь ставшая подставкой для локтя, стоит в стороне. Яркие рыжие волосы у юноши растрепанны, а взгляд пронзительных голубых глаз направлен куда-то вдаль. Может быть он направлен на далёкие поля, виднеющиеся вдали, над которыми раскинулись тяжёлые серые тучи, а может быть — куда-то меж ветвей узловатых фруктовых деревьев старинного сада, который был старее, чем старый дом, что был когда-то дворянской усадьбой, давно покинутой семьёй дворянина, жившего здесь, а после и вовсе проданной семье Накахары.       Он совершенно не замечает высокой фигуры, что стоит позади него.       Да и не заметит никогда.       Но взгляд этого человека направлен прямо на Чую. Взгляд полный боли и отчаяния.       Человек подходит ближе и, протянув руку, покрытую бинтами, кончиками пальцев пробегает по взлохмаченным рыжим волосам. Чуя ёжится, как от холода. — Ну и ветрище сегодня. Холодно, — возмущённо бормочет он и, встав из-за стола, идёт закрывать дверь к себе в комнату, чтобы ни один холодный порыв ветра не нарушил ему уют его комнаты. Закрыв дверь, юноша идёт к мягкому креслу, что стоит возле другого окна, и падает в него, устраиваясь поудобнее. — Как же скучно. Из-за этого дождя даже на улицу не выйдешь. Мерзость, а не погода.       А фигура другого человека так и не отрывает взгляда от Накахары. Длинные и тонкие пальцы опять тянутся к лицу Чуи, очерчивают овал лица, скользят по щеке, гладят по волосам, касаются шеи и плеч. Но для рыжеволосого юноши все эти касания — лишь порыв холодного ветра.       Осаму Дазай мёртв. Чуя Накахара жив. Полупрозрачные пальцы мертвеца никогда не смогут прикоснуться к телу живого юноши. Ведь живой никогда не почувствует касания мёртвого.       Забинтованные руки лежат на щеках живого, таких бледных и тёплых. Горячих даже по сравнению с ледяными руками мёртвого. Мимолётное касание холодных и бледных губ к тёплым. И снова Чую обдувает ледяной порыв ветра. Золотисто-карие глаза видят небесно-голубые, а небесно-голубые видят лишь старенький книжный шкаф напротив себя у стены. Юноша недовольно морщит нос от холодного ветра, а призрак лишь умилённо смотрит на это.       Накахара встаёт за забытым бокалом вина, а Осаму не теряет времени. Дазай подходит к нему со спины. Его руки снова тянутся к Чуе и обхватывают его, обнимая. Призрак чувствует тепло, а человек — лишь холод. — Ты меня, конечно, не услышишь, но… Знаешь, ты словно солнце, Чуя. Такой яркий и радостный. На улице дождь, холодно. Я рад, что у меня есть своё персональное солнышко. Пусть иногда раздражительное и огрызающееся, но солнышко, — призрак улыбается и ещё крепче обнимает стоящего перед ним человека. А Чуя лишь морщится от холода и плотнее запахивает на себе тёплую кофту.       А небо всё ещё плачет.