Энжел II

             Принц вернулся на диван и завёл неторопливую светскую беседу с Чарли под поданный Ниффти чай. Он пребывал в приподнятом настроении. Я пристроился рядом, но присоединяться к разговору не стал, напряженно размышляя и пытаясь успокоиться. Снова кто-то другой взял инициативу в свои руки, это начинало раздражать, мне опять не оставили права выбора. Свой секрет я предпочёл бы хранить до последнего — горький опыт показал, что все и всегда хотели использовать меня.       Хаск удалился под благовидным предлогом, Аластор продолжал отсвечивать на грани восприятия, Вэгги, как кол проглотив, сидела рядом с Чарли, буравя принца напряженным взглядом. Тот пару раз обратился к ней и, не добившись реакции, просто игнорировал, как и Радиодемона.       Столас был чертовски опасен. Он был огромной доисторической акулой в этом океане, и я предпочитал быть при нём рыбой-прилипалой, чем оказаться жирным неповоротливым тунцом в опасной близости от его зубов. Я всегда умел вовремя прогнуться и подмахивать — эта стратегия выживания работала, да я ничего и не имел против любых его девиаций.       Ему было выгодно, чтобы в аду горело как можно больше душ, я не знал, почему. В этом его с Чарли интересы были противоположны, но вот они мирно общаются за маленькими, словно кукольными чашечками антикварного сервиза. За показушной добротой в Аду никогда не скрывалось ничего хорошего, а очаровать своими безупречными манерами, острым умом и великосветскими разговорами принцу было легче легкого. Личностью он был неординарной, и оставалось только надеяться, что Чарли уже сталкивалась с ему подобными при дворе, и понимала, с кем имеет дело. Может быть, именно жестокие и заковыристые дворцовые интриги заставили ее искать иной путь?       Принц не отказался бы владеть мной и даже жаждал этого, но легко уступил Шарлотте, ещё и выдав с потрохами мой секрет (ладно, для духов это не было большим секретом). То, что он не стал предъявлять на меня права, смущало. Не попахивает ли тут владыкой Ада? Я не смог бы сказать, кто из этих двоих опаснее, но Люцифер в паре с Лилит, духом, не зря прозванным матерью похоти, определенно составлял грозную силу. Почти наверняка мы встречались до Отеля, но всё было, как в тумане, и в этом не было вины Валентино — скорее неумеренных возлияний и наркотических приходов.       Столас внезапно для меня опустил на плечо когтистые пальцы, и я вздрогнул.       — Ты уже совсем невротик! — Игриво встопорщил он перья. Верхняя пара глаз прищурилась из-под шляпы.       — Да нет, можно и в ротик. — Привычно отозвался я, улыбнувшись и чуть придержав его ладонь. Он нежно прищёлкнул клювом и поднялся, отставив чашку. Потом жестом привлёк внимание неподвижно ожидавшего Аластора, и они уединились в баре. Мы с девчонками, переглянувшись, выдохнули, но продолжили тревожно прислушиваться.       К тому времени, как они закончили, даже не повздорив, успела вернуться Октавия, и вскоре принц с дочерью чинно отбыли восвояси на изящной карете, влекомой шестеркой плохо обглоданных костяков неведомых мне существ.       Мы с Чарли стояли у дверей, почти привалившись друг к другу от накатившего облегчения. Кажется, пережит ещё один напряженный день.       — Что у вас с ним за дела?       — О ком ты, сладкая? — Развёл руками я.       — О птичьем принце, конечно!       — Не помню такого, надо бы посмотреть на затылок, или…       — Ой, только не начинай, я всё поняла!              

*

             Я почти добрался до своего номера, когда увидел, что по коридору на меня двигается Аластор. Он не тащил за собой зеленоватую вуаль спецэффектов, не фонил помехами, и даже улыбка не выглядела слишком маниакальной. Снова плывя по воздуху, он наконец додумался подняться выше над полом, и теперь мог спокойно заглядывать ко мне в декольте.       Приблизившись в упор, он решительно сгрёб меня за руку и немедленно замер, впав в состояние сродни кататоническому ступору. Тянулись секунды, он молчал и не шевелился, и было непонятно, кто главенствует сейчас, хочет он обглодать моё лицо, или… или что? Я подустал говорить в пустоту и серьёзно без улыбки смотрел на него, ожидая дальнейших действий. Если он хочет напасть на меня — пусть попробует, если решился согласиться на отсос — пусть скажет словами.       — Звёздочка? — С лестницы в коридор ввалился Вася.       Аластор выпустил мою руку и, потемнев, отступил на шаг. Под ним разверзлось чернильное пятно, и он в одно мгновение провалился вниз.       — Ты его спугнул. — Немного разочаровано протянул я. Лицо осталось при мне, как и должок.       — Вы что, целовались? — Смутился Вассаго. — Прости, я не хотел мешать.       Я потрясенно захлопал ресницами — такая возможность что-то не пришла мне в голову — и нервно засмеялся:       — Вот уж не думаю! У него вообще паршиво с выражением эмоций.       — Ты ему нравишься.       — Как стейк с кровью? И которому из них? — Фыркнул я с сомнением.       Вася пожал плечами, его занимало что-то другое. Он заглянул мне в глаза и выпалил:       — Я задержусь тут ненадолго. Сходишь со мной на танцы?       Я замер одновременно от восторга и пронзительного болезненного укола в сердце. Не танцевал в паре давным-давно, если не считать того вальса с Лилит. Да, изредка меня под конвоем вывозили во «Дворец» на стриптиз или пол-дэнс — фанатам это давало возможность увидеть вживую и даже потрогать порноактеров — и это было всё, а ведь прежде мы часто выбирались с Валентино. Он был словно рожден на каблуках, одарён невероятной грацией, назубок знал кучу танцев его времени, и продолжал жадно осваивать новинку за новинкой. Когда он соизволял сменить вид своих тяжёлых замаскированных крыльев, нам не было равных в акробатическом рок-н-роле, с его ростом и силой оставалось только следить, чтобы он не пробил мной потолок.       — Танцы? — Переспросил я, с трудом вернувшись к реальности. — Я же совсем заржавел.       — Не заметил ничего подобного при встрече!       — Ты мне льстишь! — Зажеманничал я.       — Ты знал, что «Dirty Dancing» продолжает работать? Завтра у них вечер шестидесятых. Поговаривают, уже десяток лет там заправляет сам Суэйзи.       Я с недоверием выпучил глаза:       — Да ладно, ты врёшь! Он же чёртов бог! И на кого он похож?       — Вот и проверим! — Засмеялся Вассаго.       — Это романтическое свидание? Или позовем остальных? — Кокетливо осведомился я, уже лихорадочно соображая, где взять подходящее платье и туфли. Снова завалиться в студию?       — Конечно, позовём всех. Кто-нибудь умеет танцевать? Мамбо, румба, сальса, меренге, ча-ча-ча, пачанга? Или грязные танцы? — Улыбаясь, уточнил Вася, невесомо взяв меня за руку. Каждое пророненное им слово становилось усладой для моих ушей.       — Не зна-а-ю. — Протянул я с некоторым сомнением. — Аластор неплохо двигается, видел, как он отбивал чечетку. Чарли поёт, а вот танцует ли что-нибудь кроме вальса? Черри и Вэгги молодежь, дискотечницы. Ну, предложить-то я могу! Не захотят — сходим в «The Webrations» в следующий раз.       Я так и не сводил с него горящих глаз — он попал в точку, мне было это нужно, чтобы встряхнуться! Мысли неслись вскачь.       — Божечки, мы сделаем поддержку?! — Я воспарил до небес и, сжав его пальцы, потянулся вперёд, страстно поцеловав.       За углом скрежетнуло, но я был слишком увлечен, чтобы разбираться. Для меня значение всегда имело то, что было перед глазами, остальное не просто отходило на второй план, а практически переставало существовать. И даже Валентино я не имел в виду постоянно.       — Зайдешь, Антарес? На бары у меня, кажется, пока аллергия. — И я импульсивно впихнул его в свой номер.              

*

             Вальсируя, мы прошлись по комнате и, смеясь, плюхнулись на кровать. По мановению его руки над нами раскинулся наполненный светлячками кружевной шатёр, а сбоку возник круглый поднос с парой запотевающих на глазах калебас. Я, жадно втягивая ароматы коры падуба и свежей мяты, приложился к бомбилье, глотнув немного ледяного терере. Светлячки тем временем расселись по поверхности шатра, мигнули, настраивая яркость, и наверху распростерлись знакомые с детства созвездия земного небосвода.       Я откинулся на подушки и замер. Вася придвинулся вплотную, задумчиво помахивая кончиком хвоста:       — Столас чувствует себя в Аду как дома, да? Ах да, прости. — Поймав мой хмурый взгляд, одёрнул себя он. — Духи изредка могут иметь детей, хоть те и оказываются ближе к смертным по способностям. А вот то, что дух понёс от ангела, пусть падшего… это, знаешь ли, чудо. — Он как будто намекал на что-то. — Пообщался с принцессой. Шарлотта удивительная, и никто не знает, чем она станет, когда полностью расцветёт. Так как тебе Октавия?       — Бунтующий подросток? Очень мила, только такая мелкая и наивная. Может, сбежит в Отель снова, если Чарли успела промыть ей мозги. Так и не сказал ей, что ты и есть тот самый горе-жених?       Вася смущенно потупился.       — Не смог. И правда, совсем ещё ребенок. Оставила мне номер телефона, представляешь? Может, мне лучше заглянуть ещё лет через десять? — Я утешающе погладил его. Он вздохнул, устроил голову на моей груди и тоже надолго вперился в звёзды. Когда я уже начал задрёмывать, он заговорил глухо и мечтательно:       — Если бы мог, я отрастил бы тебе крылья и забрал с собой. Тебе понравилось бы скитаться, открывая для себя новые и новые миры. Но я могу лишь предложить тебе кое-что другое, и то не сейчас, а когда-нибудь.       Я нечленораздельно промычал в ответ, приоткрывая слипающиеся глаза.       — Звёздочка, только представь, ты снова сможешь видеть солнце столько, сколько захочешь.       — Солнце. — Зачарованно простонал я, это было как сон, но я не спал. Память притупилась от многолетнего пребывания в Аду, но Аластор снова всколыхнул мои страдания. С той предрассветной охоты мне не стало покоя, жажда к огладившим мою кожу солнечным перстам преследовала меня. — Это значит, что я смогу жить снова?       — Ты вытащишь себя из этого тупика. Я не знаю, куда и когда тебя закинет, сможем ли мы встретиться, но всем сердцем желаю, чтобы солнце согрело тебя. Скажи, что, если ценой будет — забыть?       — О, да я мастер по забыванию! Это пока ещё не мешало мне оставаться собой. А как же мой Грех?       — Он не будет против. Поверь, толку от живых ему гораздо больше, чем от мёртвых.       Я сам прочувствовал, насколько мощнее были прижизненные сохранённые мной ощущения в сравнении с адскими, и кивнул.       — Расскажи мне. — Было понятно, что он не сможет говорить напрямую, обходясь намёками и недомолвками. Сейчас он будет вилять, но что-то объяснит.       — Жизнь и смерть — как песочные часы. Когда ты умер, твои перевернулись. Произошла смена измерений, и твоя сущность продолжила жить. Я хочу помочь тебе перевернуть их ещё раз. Это же научный интерес!       — И что, до этого никто не додумался?       — Почему же? — С хитринкой улыбнулся он. — Как бы они рассказали, если уже переродились, начав заново?       Я раскрыл рот и замер. Всегда думал, что отсюда есть лишь два выхода — быть изничтоженным орудиями чудовищных ангелов или, растеряв себя, деградировать до блеклой беспамятной тени. Я нахмурился, что-то снова не выстраивалось. И тихо спросил:       — Если ты говоришь, что жизнь и смерть это песочные часы, разве они не должны переворачиваться у всех, раз за разом, снова и снова? Почему все застревают и рано или поздно гибнут в этой ловчей яме? Что-то сломалось в основах мироздания.       Он извернулся и уставился на меня, я видел, как в его бриллиантовых глазах разгорается слепящий огонек неукротимого страстного любопытства. Теперь он не остановится, пока не разберется, что стало не так с этим миром.       — Звёздочка, ты тонко чувствуешь струны вселенной. Если ты считаешь, что что-то не в порядке — это стоит проверить; а чтобы попытаться распутать этот клубок — надо понять, кому это выгодно и почему. И всё же я бы предпочел начать с тебя — раз уж ты стал моей путеводной звездой, потом сможешь указать путь и остальным.       — Детка, если я могу помочь тебе раскачать эту чёртову вечеринку, давай сделаем это!       Мы обнялись, переплетя конечности, и повалялись под звёздным небом ещё. Среди духов только ему я мог полностью доверять, он не врал и не любил бросать слова на ветер.       — Как думаешь, нас стоит выпускать в мир живых? Мы же все тут ненормальные.       Он тихонько засмеялся:       — Если все будут ненормальными, это станет нормальным.       Я подхватил его смех.       — Меня устраивает!              

*

             Он ушёл, забрав с собой волшебство, а я остался в полутьме наедине с оставленной им лихорадящей благодатью. Ад не так страшен, когда тебе дарована надежда, пребывание в нём превратится в невыносимый кошмар, если, поманив, отнять её.       То, что он предлагал, случится (если случится) неизвестно когда, но я не мог не размышлять об этом, взбудораженный до предела, сонливость как рукой сняло.       Разве я смогу уйти, оставив лишь подсказку? Бросив Молли? Черри? Валентино? Какого хрена тут вообще делает Эш? Это было выше моего понимания. Одно время я был уверен, что в Ад попадают только убийцы, но души были неразговорчивы, и эту теорию невозможно было проверить. Эш всегда с негодованием отвергала такое предположение, да и мне сложно было поверить, что она могла кого-либо обидеть. Я хотел дать шанс выбраться отсюда всем, и в этом стремлении совпадал с Чарли.       Каждый приносил в Ад свои тайны, чувства и грешки. Молли была оторвой почище меня — просто гораздо лучше скрывалась при жизни — недаром после смерти удвоилось не только количество её ног, но и того, что между ними. Мало кто в Аду был осведомлен об этой её пикантной особенности, уверен, Валентино понадкусывал бы свои коллекционные трости ради такого эксклюзива. Она неплохо устроилась в Аду, но, как и Черри, не раздумывая выбрала бы жизнь.       Аластор выглядел наслаждающимся своим существованием, и я не усомнился бы, что он на своём месте, если бы собственными глазами не видел, как он смотрел на рассвет. Мы все до последней заблудшей души были не на месте, ведь так?       Я прежде не задумывался, что так влекло меня к Валентино. А мы вместе были так близки к нашему Греху. Он был гораздо амбициознее, я видел в нём приближенного и избранного. Конечно, не только в этом было дело, я прекрасно помнил, как и чем он меня покорил. Но Похоти ему оказалось мало, и Власть заполонила его целиком, не оставив нам ничего.       Насколько я знал из оброненных им мелочей, у нас были неплохие шансы встретиться при жизни — мы не только обитали бы в одном городе, но его принял клан, из которого была родом моя мать. Если бы только отец не забрал нас вслед за собой в США! Сколько всего можно было избежать, сколько возможностей обрести, просто оставь он нас дома! Вышел бы из нашей с Валентино встречи красивый роман? Мне было никогда не узнать. Сколько раз я мечтал об этом, зарывшись в мокрые от пота сбитые простыни?       Я потяну его за собой, в рай Шарлотты, чистилище или жизнь — без разницы. Не уверен, что он ещё помнит, как хотел жить, но я обещал спасать его от самого себя столько раз, сколько понадобится. Его нельзя оставлять здесь одного, без меня он почти наверняка совершит нечто по-настоящему страшное и необратимое — в этом я не испытывал сомнений. Мы не то чтобы были двумя сторонами одной монеты, просто слишком глубоко проросли друг в друга. Так что я сделаю это, даже если это окажется последним и уже ненужным ему подарком, даже если мы никогда больше не увидимся вновь. Это единственный способ, которым я был согласен отпустить его навсегда.       Я поднялся и начал бродить по комнате, впервые не испытывая желания закинуться и забыться, обуреваемый воспоминаниями не то о Солнце, не то о жгучих ладонях моего Греха — они уже сливались воедино для меня.       Никогда не считал грехом то, как чувствовал и чем жил, мне вообще не нравились эти слова, и я решил, что мой Покровитель больше не будет Грехом и Похотью для меня — только страстью и любовью.       Завтра душевный подъем, который я испытывал, покажется сном, но сейчас я широко улыбнулся зеркалу, и золоченый клык сверкал ярче прежнего. Я проклят, но я есмь любовь.                     

The End